— Ему крышка. Его уже не узнать, — подтвердил Пирио. — Грустно это для вас. Когда он умрет, у вас ведь никого не останется.

— Никого!

— Радости мало. За ваше здоровье!

Он залпом осушил кружку. Менги помочил губы в своей.

— Вы, конечно, собираетесь продавать? Самое милое дело, — продолжал Пирио. — Нам как раз понадобится разместить где-то инженеров, управляющих; ваш дом надо подновить, но вы и так недурно заработаете.

— Менги только что приехал. Дайте ему отдышаться, — вмешался священник.

— Вот именно, дайте мне вздохнуть, — подхватил Менги. — У меня нет еще никаких планов. Видно будет.

Пирио протянул ему руку и встал.

— Если я не на улице, так в мэрии. Заходите, когда захочется.

— Он грубоват, но славный малый, — доложил священник, когда мэр ушел. — То, что он вам предлагает, может, стоящее дело.

— Как я посмотрю, обо мне тут много разговоров, — заметил Менги. — Пока что у меня нет ни малейшего желания продавать.

Он и выпил-то с наперсток, но уже чувствовал, что в нем поднимается раздражение. Желая положить конец болтовне, он тоже встал.

— Если и надумаю, то вам сообщу в первую очередь… Насколько я понимаю, настоящий мэр — не Пирио!

Он в ярости поднялся в свою комнату. Не позволять же себя выставить за дверь. Так вот что затевали за его спиной! Продать дом! Еще чего не хватало! На зло им он оставит его себе. Остров принадлежал Менги точно так же, как Пирио и прочим. «А я и стаканчика сидра не могу выпить», — с грустью подумал Менги. Он сел на кровать, голова слегка кружилась. Приходилось дорого расплачиваться за алкоголизм отца. Он чуть было не спустился снова, чтобы извиниться перед священником, но чувствовал, что слишком устал. Растянулся на постели и непонятно с какой стати стал думать о Финетке. Он понял, откуда эта тревога. Это была не та собака. Иначе он бы сразу ее узнал. Алкоголь обострял чувства. С поразительной ясностью он вспомнил другую Финетку. Он проделывал с ней всевозможные фокусы. Однажды держал ее на вытянутых руках прямо над колодцем. Бедное животное извивалось в ужасе, скулило. Внезапно кто-то вошел… он не помнил, кто именно… но не забыл, что ему влепили пару пощечин. Никакого сомнения, это была другая Финетт. Кстати, ему нетрудно перепроверить. Только если, несмотря ни на что, это была та же самая…

Здесь в голове начинался туман. Он как бы двигался на ощупь, не в силах сформулировать причины своей тревоги. Вот, например, могила… Разумеется, это была та самая могила, и все же… А часы? Почему ему показалось, что это были другие часы, хотя он абсолютно безошибочно узнал корпус темного дуба и маятник, потускневший диск которого качался взад-вперед, как потухшее солнце? И вот впервые пришла мысль, что, быть может, он болен одной из тех странных болезней, которые все пытаются лечить, задавая вопросы о детстве, о сексуальной озабоченности. Рядом с отцом он вел весьма странный образ жизни, что, возможно, все и объясняло. Он отправлялся вместе с ним в порт, где бедняга помогал грузчикам разгружать огромные суда, проводил, бывало, вместе холодные и голодные вечера, когда несчастный, чтобы заработать на ужин, играл куплеты Ботреля [5] на аккордеоне, одолженном у приятеля… Маленькой тенью он плелся в двух шагах от спотыкающейся большой тени, видел всевозможные закоулки и тупики, проституток, пьяных матросов, был свидетелем облав. Что ж удивительного, если теперь в голове у него что-то путалось… Уже одно это внезапное, неодолимое желание вернуться сюда — разве это нормально? Будто четверть века спустя можно найти нетронутыми почти что забытые вещи, несвязные впечатления, наполовину канувшие в забвение воспоминания, как обломки судна, потерпевшего кораблекрушение. И ни одного близкого человека. Гийом умер, Фердинанд вот-вот умрет. Кстати, и тот был чем-то вроде чужестранца, так как четверть века провел в Канаде. Ни одного свидетеля. Врачей тоже не было. Священник заговорит о Боге. Не нужен ему Бог! Ему бы только знать, та ли это самая Финетт… Чудовищно!

Он решил поесть и без аппетита проглотил несколько сардин и кусок трески. Затем забрал чемодан и саксофон. Переезд продолжался недолго. У него и всего-то было немного белья, концертный костюм… Он и сам не знал, зачем его сунул в чемодан в последний момент. Мария застелила постель, налила воды в таз и кувшин. Теперь он был у себя дома. Но радости никакой. Он надеялся, что дом поведает о тысяче вещей, близких только ему. Но дом молчал. Он разжег дрова, уложенные в камине. Быть может, огонь?.. Нет. Огонь потрескивал, трепетал, но не высвечивал пути, ведущие к прошлому. И маленькая шхуна с бушпритом, повернутым к окну, молчала, словно птица в клетке, мечтая о свободе. Менги так и хотелось сказать: «Вот я свободен, да видишь…»

Он вышел на улицу. Белоголовая девчушка играла в классики. Она подошла к нему, встала на цыпочки, подставила лобик для поцелуя. Но тут все было так же, как и с Финетт. Девочка была другой. Он мимоходом погладил ее по щечке и отправился в долгую прогулку, с которой, быть может, придет настоящая, здоровая усталость и развеет галлюцинации.

Он пошел на север напрямик, через утесник. С этой стороны тянулись укрытые от ветра пляжи, где можно было славно подремать в какой-нибудь впадинке. Увы, эта часть острова была перегорожена проволокой. В ангаре из рифленого железа были сложены стройматериалы, узлы подъемного крана, грузовик строительной конторы Кемпер. Летом начнутся работы. Остров перестанет быть островом. Доказательство?.. Через два-три года здесь, быть может, вырастут виллы, в порту оборудуют якорную стоянку… Детство умирало вторично. Пирио прав. Священник тоже прав. Все они правы и все против него. Ничего не оставалось, как продать дом и вернуться в Гамбург, смириться со своей участью, жениться на Хильде. Он будет хозяином заведения, а когда устанет от шума, криков, ссор с женой, ну что ж, он отправится смотреть, как уходят в море танкеры, эти плавучие острова. Он повернул обратно под ударами сильного южного ветра, от которого пересыхало в горле и выступали слезы. Когда-то именно этот ветер приводил его в возбуждение. Теперь он вызывал бессилие. Вернуться домой? Для чего? Чтобы тщетно пытаться найти самого себя, бродя из комнаты в комнату? Лучше уж навестить дядю. И может, осторожно расспросить его как ни в чем не бывало.

Фердинанд, казалось, обрадовался племяннику.

— Уже? Нагулялся? — спросил он.

Финетка лежала на своем месте, на подушке. Менги немедленно сосчитал пятна: три больших и пять маленьких… точно так, как на картине. Собака была та самая. Вернулось навязчивое ощущение: та же самая и не та… Может, из-за подушки, из-за жутковатой неподвижности стеклянных глаз… Менги заговорил о Канаде. Стоило старика завести, как оставалось только слушать, а думать о другом. Финетт когда-то спала у ног своего хозяина… на старом коврике у кровати… странном коврике с красными цветами… только цветы ли это были… или, скорее всего, красные пятна. Время от времени она открывала глаза, наблюдая за движениями ребенка… и в ее зрачках выпукло отражалась комната. Видно было крохотное окошечко, при этом вырисовывались малейшие детали, узкие стекла, шторы — все. И даже обои с двух сторон. А часов у окна не было. «Я брежу. Преувеличиваю. Можно ли все это помнить?» — подумал Менги.

— Все эти сувениры в какой-то степени помогают мне выжить, — говорил тем временем дядюшка.

— Кстати, о сувенирах, — заметил Менги, — я помню, коврик был с красными пятнами.

— Верно! Ну и память!.. Выбросили его. Съела моль.

Они поговорили еще несколько минут. Фердинанд интересовался, как устроился племянник, хорошо ли убрались в квартире. От ректора он узнал о предложении мэра и полагал, что не следует сгоряча отказываться.

— Ты уже в курсе? — с удивлением спросил Менги.