Однако, индивидуальность глупости все же эволюцией сохранена. Вся немыслимая древняя, не имеющая индивидуальности, вычислительная мощь подсознания - это всего лишь обслуживание глупой индивидуальности. Миллиардолетняя математика жизни всерьез надеется на индивидуальность глупости.

Да-да, эта миллиардолетняя математика есть в каждой голове, но дурачок в нашей голове обязан действовать самостоятельно, без нее. Это никакой не дефект, в этом как раз его предназначение. Быть глупым. Наш дурачок должен преодолеть предел развития, преодолеть барьер, когда индивидуальное бессмертие будет более предпочтительно видовому - с точки зрения эффективности выживания. В этом ему должна помочь именно его глупость. Познать себя он сможет по-дурацки - бессознательно, но вмешиваясь в этот процесс сознательно, мешая ему, обижаясь на него и даже протестуя и уничтожая все достижения его, празднуя победу глупости, не в состоянии постичь смысл этой победы.

Философская и Квантовомеханическая вещь в себе не постижима наблюдением, поскольку квант наблюдения за этой квантовой вещью содержит в себе квант искажающего воздействия на эту вещь. И квант знания сводится к кванту искажения, то есть к незнанию. Но разум сам, как вещь в себе, постигнут собой без, собственно, постижения и без нужды постижения. Он мыслит, даже не нуждаясь хотя бы в кванте знания о мысли. Так же как и материя живет, не имея ценности о кванте жизни. Или не живет, так же не умея ценить этот квант. Без воспоминаний о своих скачках по жизни.

Если они и есть, то это воспоминания барометра. Стрелка скачет не было дождя, он пошел, его нет опять. И снова короткий дождь, и снова перестал, свисая отовсюду своей ртутной красотой. На перронном неспокойстве что-то среднее, сиротское веет ситом дождевую пыль. Внутри вокзала не заметили утра, чай весь проглотав под ветхий дождь. Какой-то станции крикнул какой-то далекий скорый. Давят в впившуюся спину жестко-мокрые углы во взваленном мешке. Закапаны скамейки, и надоест рука в руке, надолго оглянись. Тут стекла вагонов, там в далеких сонных домах капли по-оконному уютно пьют одна одну. Намокшим утром в слезах висит карниз. Там дождик воздух сполоснул, и там лишь заплаканный песок. Несбывшийся дождь распахнул теплое жилое окно запахом мокрых крыш, заглянул мокрой веткой, но передумал входить, махнул брызгами на ковер. Серебрились листья, огромные капли висят, робеют прыгать на пол, сверкая, смотрят друг на дружку и на восходом изумленный воздух. А ночь всё хочет сниться.

К концу утра Вольф из бухгалтерии проснулся наполовину. Проснулся от укола перышка, кончиком выглянувшего из подушки, а, может быть, от того, что повторился пронзительный крик, что во дворе молоко.

В комнате было совсем по-летнему светло. Вольф долго спал, наверное, впервые в жизни. А жизнь никогда не менялась. Ровно в восемь рабочее место за рабочим столом. Без отпуска, без потребности в отпуске, без потребности и в самой работе. Сегодня он опоздает, и никто не заметит. Заметить могла только старушка-главбух, которая ныне была в отпуску?. К слову, она могла не заметить и присутствие Вольфа, даже сидя напротив него за своей маленькой древней конторкой и размышляя о череде трудящихся у кассы, пересчитывающих у окошка одураченные деньги.

Застыв в постели, раскинув спящие руки, Вольф уставился на четко порезанные прозрачными углами оконной рамы вытянутые солнечные пятна на полу. На проснувшееся тело вдруг подействовала сила тяжести. Солнце жирно намазалось на толстый слой оранжевой краски, выщербленной крупными вымытыми сколами на стыках скрипучих половиц. В углу сверкала осколком слепого зеркала на кресле треснувшая кожа. В нише у входной двери, видной лежа с постели, окаменел открытый почти целый куль спекшегося цемента. Рядом под занавеской была свалена в кучку еще мелочишка для ремонта и какие-то безымянные ошметки. Продолжая неотрывно смотреть на солнечные пятна, Вольф легко поднялся и оделся.

Опять разделся, в трубах прошелестели остатки мечты о коммунальных услугах. Закрыв кран, он вытерся своим огромным полотенцем. Опять оделся.

На квадратном кухонном столе с круглыми пузатыми ножками на старой цветастой клеенке стояла бледная вчерашняя заварка, комковатый песок, припаявшийся к стенкам большой сахарницы, граненый стакан в железном подстаканнике с вчера забытым глотком. На огне уже мурлыкала вода. Все было по-заведенному.

На краю кухонного стола аккуратно лежал в своем твердом переплете роман про лесосплав, 55 коп. Вольф пока пил чай, всегда читал его. Читал не с начала, иногда даже перелистывая страницы в обратную сторону. Не было никогда стремления вникнуть в сюжет. Так он видел иную линию отражений безымянных просторов сурового снежного края, не ту, что была в тексте. Ведь читать послание стихии можно с любого места, в любом направлении

"Вчерашний дождь съел снег. На мерзлом мокром песке четкое резиновое клеймо подошв. Когда проснется вся бригада, не будет видно уже ничьих следов. В ранний час ничто не нарушало тишину, лишь слышен костер стрельбой горящих веток. Жирный черный дым из-под чана смолы стремится в высокое небо. Но еще выше горит кумач на тонком флагштоке. Далеки воспоминания родных полей. Бежать бы мальчишкой по хлебам да по овсам. Продрало холодом вдоль спины, но не от морозца, а от близкого воспоминания. Это были вчерашние суровые слова бригадира, упрек, что не хватает в нем коллективного мнения. Но он и сам понимал, что на трудовом пути не набросаны розы".

Последний глоток горячего чая проструился внутри груди. Вольф плеснул еще заварки в стакан, чтобы доесть бутерброд, чтобы не остаться худосочным. Это было единственным осознанным движением этого утра.

Далее автоматизм не прерывался. Вешалка с костюмом на толстом гвозде в крашеной светлой стене. Косо пришитый к подкладке пиджака большой знак качества. В ящике нечетное количество носков. Потом в прихожей из бумажника выпали забытые каракули. Не глядя, он все поднял.

Далее стертая, гладко отсвечивающая лестница и затрепанная дверь подъезда. На ее хлопок хлопки крыльев лениво испугавшихся голубей вдоль тихо трепыхающихся белых парусов, сохнущих на открытых балконах. Далее во дворе на небе две исчезающие царапины перистых облаков и зеленый запах нагретых деревьев. Тень со складками пахла свежей сыростью, а у бетонных углов - даже обрывками нерожденного тумана. День был красивый. Желтое солнце своим желтым светом блестело на всех зеленых листьях.