— Тайна рано или поздно обнаруживается.

— Ты очень осторожен, Перикл, — сказала Аспасия не без осуждения.

— Я всегда должен оставаться Периклом, — ответил он ей на это. — Я сам избрал для себя этот путь. Всякий иной путь привёл бы меня к тирании или к поражению.

— Но Анаксагор — твой учитель, твой советник, твой друг. Следовало бы помочь ему. И самим себе — ты сам сказал, что Фукидид копает яму для нас. Для тебя, разумеется, в первую очередь. Но мы угодим в неё одновременно.

— Тут ты права, Аспасия. Мы обязаны помочь Анаксагору. И самим себе. Ты права. Кстати, как он себя чувствует? Удалось ли тебе уговорить его постоять за себя и за нас?

— Навести его, — посоветовала мужу Аспасия. — Он совсем плох. И хотя он дал мне обещание, что будет сражаться храбро и до конца, у меня нет уверенности, что так и будет. Он ослабел душой и телом и пойдёт за любой смертью, которая поманит его в миг отчаяния. Он уже в отчаянии.

— Я послал за его сыновьями, которые вышли на охоту за пиратскими кораблями к Эгине, отправил за ними быстроходную триеру. Они поддержат его — ребята крепкие и отважные. И сейчас отправлюсь к нему сам. Я готов написать для него защитительную речь.

— Я тоже, — сказала Аспасия.

— Он согласился?

— Он сказал, что из моих рук он даже яд примет как мёд — так прекрасны мои руки. — Аспасия кокетливо выставила свои руки вперёд.

Перикл наклонился и поцеловал их.

— И что? — спросила Аспасия. — Неужели слаще моих губ?

Ксантипп, старший сын Перикла, увидел, как они целуются, и сказал громко, уходя и не оборачиваясь:

— Противно видеть, как они слюнявят друг друга!

— Откуда он здесь? — возмутился Перикл. — Я запретил ему появляться в моём доме! Кто позволил?

— Я позволила. Он хотел о чём-то поговорить с тобой. Но, кажется, напрасно позволила.

Перикл нашёл Анаксагора там же, где его оставила Аспасия: на кровати под чёрным покрывалом, какое приносят для умирающих. Перикл сдёрнул с него покрывало, отбросил его в угол, сказал, беря Анаксагора за руку:

— Анаксагор, друг мой, учитель мой, мой мудрый советник. Почувствуй, как мои силы перетекают к тебе, воспрянь, обозлись на беду, улыбнись судьбе. Ну же, ну!

Анаксагор открыл глаза и ответил:

— Если я лампа, то твои силы — масло для неё. Ты подливаешь масла в мою лампу, Перикл. Зачем? Ты хочешь сказать, что нуждаешься в моём свете?

— Именно это я и хочу сказать.

— Тогда что ж, тогда я поднимусь. А был уже так близок к краю, за которым только тьма. Ты позвал меня — и я вернулся. Как далеко я был, как далеко... Знаешь, там нет ничего, только тьма. И тех, кто видит эту тьму, там тоже нет. И страха там нет. И надежд. Там всё отсутствует. — Анаксагор, кряхтя, сел, спустив ноги на пол.

— Это хорошо, — сказал Перикл. — Страх — это ожидание неизвестного. А если нет ничего, то нечего и ждать. И в этом мире нет ничего неизвестного. И нет ничего таинственного. Всё просто: тела, пустота, движение, свет огня, воздух, вода, законы, постигаемые геометрией, животные, растения, люди, которые тоже животные и тоже растения, но только разумные, умеющие мыслить, чему их научили руки. Возникновение и гибель — только слова, потому что нет ни возникновения, ни гибели, а есть лишь смешение существующих вещей и их разделение. Ты научил меня бесстрашию и свободе, Анаксагор. А сам хочешь умереть из боязни быть осуждённым на смерть.

— Не смерти боюсь, Перикл, а позора, не справедливого возмездия, а наказания по ложному доносу.

— Мы напишем для тебя защитительную речь — мы знаем, как разжалобить судей, а я буду с тобой на суде и скажу слово свидетеля.

— Вы славные, вы не оставили меня под чёрным покрывалом, — прослезился Анаксагор. — Пусть всё так и будет.

Перикл советовался с Сократом о том, как помочь Анаксагору, и тот сказал, что подобный донос можно сделать на каждого мудреца и каждого обвинить в нечестии, потому что ум всё исследует, во всём сомневается, всё сопоставляет и наконец обращается к собственной душе за ответом, где истина и где ложь. Душа же, обременённая делами, не всегда откликается и оставляет нас в неведении. Анаксагор и вообще-то не достучался до своей души, потому и говорит, что душа — это всего лишь чувства, а чувства, как известно, обманывают.

— Бедный Анаксагор, — сказал Сократ. — Ему следовало бы бежать из Афин, но это стыдно, ибо будет демонстрацией трусости, недоверия и даже презрения к афинянам и подтверждением его вины — и в нечестии, и в персидской измене. Стало быть, надо остаться и защитить себя в суде. Защититься же от такого обвинения невозможно: афиняне с молоком матери впитывают в себя нелюбовь к мудрецам, ибо в сравнении с ними всякий является глупцом. И чтобы сравниться умом с мудрецом, надо много трудиться, афиняне же бездельники от природы. Нельзя философу вымаливать прощение у глупцов. А без прощения — либо изгнание, либо смерть. За богохульство и за предательство. Не знаю, как помочь Анаксагору. Правду скажет о себе — получит смерть, оклевещет себя — тоже смерть. Лучше бы ничего не говорить. Но молчат на суде только мёртвые.