Кто причиняет зло Периклу, тот причиняет зло Афинам и, может быть, всей Элладе. Суд над Фидием, несомненно, задуман с тем, чтобы нанести удар стратегу, коварный удар и, быть может, смертельный. Всё, что делал Фидий, он делал по плану и при поддержке Перикла. Все враги и завистники Фидия — это прежде всего враги и завистники Перикла. Сколько их? Любовь афинян переменчива и не всегда сопровождается мыслями о собственной пользе: афиняне могут любить и тех, кто приносит им очевидный вред, и ненавидеть тех, кто приносит добро. Это заметил уже Фемистокл, герой и благодетель афинян, которого они, разлюбив безрассудно, изгнали из города. Фемистокл сказал, покидая город: «Почему вы, афиняне, устаёте получать добро от одних и тех же людей?» Говорят, будто он, произнося эти слова, горько заплакал... Когда Менон сидел на площади и обращался к афинянам с мольбой позволить ему безнаказанно сделать донос на Фидия, афиняне благосклонно выслушивали его и давали ему советы, как лучше написать эту бумагу, чтобы архонты поверили ему и привлекли Фидия к суду. А следовало бы изгнать Менона с позором из Афин как подлого клеветника, потому что Фидий — это олицетворение самих Афин, а Менон — жалкий каменотёс, злобный завистник, продажная тварь. Менон родился на каком-то острове, названия которого никто не помнит, а предки Фидия были слеплены богами из афинской земли. Его отец был скульптором, но Фидий превзошёл отца в искусстве ваяния, как и должно поступать детям по отношению к родителям — превосходить их во всём лучшем.

«О боги, даруйте это умение моему сыну Периклу-младшему», — коротко помолилась Аспасия.

Первую золотую статую Афины Фидий сделал, когда ему было двадцать лет. Она стоит в храме Афины на Паллене, на полуострове в Халкидике, где недавно был ранен Алкивиад, вблизи Потидеи. Затем, когда Фидию было тридцать, он сделал скульптурную группу для подарка Дельфийскому храму от афинян в память о Марафонской битве, искусно изваяв Афину, Аполлона, героя Марафонской битвы Мильтиада, Тесея, Кодра, Эрехтея, Кекропса, Пандиона, Леоса, Антиоха, Эгея и Анама — героев-эпонимов афинских племён. Небольшая мраморная копия этой скульптурной группы стоит в мастерской Фидия на Акрополе. Под руками Фидия получили земную жизнь в золоте, слоновой кости, в бронзе и мраморе изваяния Афины Арейи — она стоит в платейском храме богини Афродиты Урании — для святилища богини любви в Афинах, бронзового Аполлона и Гермеса Пронаоса в Фивах, амазонки Эфесской.

Для украшения Парфенона, — к этой работе Фидия привлёк ещё Кимон, — Фидий сделал так много, что впору было бы поставить прижизненный памятник ему самому. Обогнувши мыс Сунион, мореплаватели видят гребень шлема и сверкающее на солнце остриё копья величественной Афины Промах ос на Акрополе.

Статуя Афины Парфенос перенесена в храм совсем недавно. Перенесена по частям, сначала каркас, затем золотое одеяние и пластины слоновой кости, из которых сделаны лицо, шея и обнажённые руки богини. Из слоновой кости вырезана также голова медузы на груди Афины. В глазницах Афины — драгоценные камни, горящие голубым небесным огнём, «как твои глаза, прекрасная милетянка», говорил Аспасии Фидий.

Он отлил из бронзы Афину Лемносскую — её заказали ему колонисты Лемноса и подарили Афинам. Она менее величественна, чем Афина Парфенос, но более нежна и прекрасна. «Она такая, — говорил Аспасии Фидий, — какой я увидел тебя впервые, когда тебе было шестнадцать».

Фидий велик. Он соединил в себе самое лучшее, чем может только обладать афинянин и художник. Его работам не было и нет равных. Бронза, перелившись в его статую, становится более ценной, чем золото, а золото не имеет цены. Что касается драгоценных камней — то они как осколки божественных звёзд, мрамор — как нежная кожа младенца. Мужчины и старцы, эфебы, метэки и молодые девушки на его фризах — такие, каких он видел в жизни, это настоящие афиняне и афинянки, лица которых камень пронесёт сквозь времена, чтоб поражать их живостью и красотой будущие поколения. Этим будущим поколениям конечно же захочется увидеть лицо Перикла и лицо Фидия, которые запечатлёны на щите Афины. И, может быть, её лицо, лицо Аспасии...

То, что сделано Фидием из мрамора, бронзы, слоновой кости, драгоценных камней и золота — подвиг художника. Теперь ему судьба дала возможность совершить ещё и подвиг гражданина — сохранить для Афин Перикла, первого человека во всей Элладе. Это тем более необходимо сделать, что впереди небывалая война. Будь Фидий воином на поле битвы, когда бы Периклу, вождю Афин грозила гибель, он, несомненно, бросился бы на врагов, чтобы защитить Перикла и, если потребуется, погибнуть, защищая его. Гибель грозит Периклу и сейчас. И никто не сможет защитить его лучше, чем Фидий... Смерть как подвиг во имя спасения Перикла и Афин. Кто сможет внушить Фидию эту мысль? Кто рискнёт подступиться к нему с этой мыслью? Кто скажет ему: «Цена твоей смерти, Фидий, это цена жизни Перикла и спасения Афин».

Сама она, пожалуй, смогла бы сказать об этом Фидию, забыв о том, что боги — выдумка, что нет Островов Блаженных, нет Бессмертия после смерти, что человек не повторяется ни на небе, ни на земле, что жизнь его коротка, единична и не имеет цены. Ничего нельзя покупать жизнью отдельного человека — ни благо другого человека, ни благо города, ни благо народа, но сам человек может по доброй воле сделать это, пожертвовав на алтарь отечества, на алтарь дружбы и любви свою жизнь... Не по чьему-то внушению, но сам. Стало быть, и разговор этот с ним затевать нельзя — преступно. Преступно для того, кто понимает это. А тому, кто не понимает, такой разговор вообще доверить нельзя — коль он ничего не понимает, то и внушить ничего не может. Но вот что он может — поднести Фидию яд в чаше с вином, не ведая о яде. Или зная о нём? Что лучше? И для кого лучше? Для Фидия — всё равно. Для подносящего чашу с ядом знать о яде — хуже, чем не знать. Для пославшего к Фидию человека с ядовитым вином равно плохо и равно хорошо, потому что он совершает преступление, виня себя в этом...

Аспасия вернулась в экседру к своему ложу и была встречена общим ликованием.

Лисикл, этот выскочка, тут же предложил тост:

— За Аспасию, которая светит нам и согревает нас, словно солнце! — сказал Лисикл, вскочив на ноги при появлении Аспасии. Его дружно поддержали все гости, кроме Геродота, потому что Геродот сам хотел произнести тост в честь Аспасии, но опоздал из-за этого выскочки Лисикла.

— Подойди ко мне, — позвала Лисикла Аспасия. — Ты предложил тост, ты и чокнись со мной.

Лисикл бросился к ней, расплёскивая из кружки вино.

— И оставайся здесь, при мне, — сказала Лисиклу Аспасия. — Прежде всего я хочу похвалить вино, которое ты принёс для этого пира, — оно такое тёмное, такое сладкое и густое. И кое-что предложить тебе, дать тебе возможность оказать мне услугу, какую может оказать мне только верный и близкий друг.

— О! — воскликнул Лисикл, опускаясь перед ложем Аспасии на колени. — Я счастлив. Я счастлив!

— Подари и нам такое счастье, — сказал Геродот. — Прикоснись своей золотой чашей к нашим глиняным, — попросил он, обводя рукой всех гостей. — Спустись к нам, богиня!