– Нет, не все... Религиозные люди не всегда понимают...

– Как это? Шутишь?

– Какие тут шутки! Такие, как ты, юродивые, только и понимают. А остальные нет. Понимаешь, заморочены они своими догмами. Чуть что не по святым книгам говорю, так сразу: изыди, изыди...

– Смешно... А куда я на этот раз вляпался? Вылезу или нет?

– Да как тебе сказать...

– Да так и скажи...

– Сказать, вылезешь или не вылезешь?

– Да.

– Понимаешь, это как посмотреть... То есть все зависит от точки зрения...

– Понимаю... С твоей точки зрения смерть – это полное освобождение. И, следовательно, идеальный выход.

– Да ничего ты не понимаешь... Жизнь – это череда смертей. Каждую секунду в тебе умирает что-то телесное. Клетка, нейрон, волос, наконец. И если каждую секунду ты не будешь восполнять умершее душой, то умрешь совсем.

– То есть не попаду к тебе?

– Ну да.

– Слушай, я чуть ли не Христом себя чувствую... Всю жизнь до людей докапывался, а теперь, вот, распинают...

– Это Христа распяли. А тебя... Ну ладно, мне пора...

Харон с людьми явился в одиннадцатом часу вечера. К этому времени я с грустью рассматривал вторую по счету бутылку. На ее донышке оставалось всего лишь несколько глотков искрящейся жидкости.

– Балдеешь, дорогой? – спросил меня Харон с усмешкой. Он был уже не в респектабельном костюме-тройке, а в кожаном пиджаке, джинсах и ковбойских сапогах.

– Побалдеешь тут, – вздохнул я. – Вино кончилось, перспективы на будущее опять таки не ясны...

– Почему не ясны? Еще как ясны, – осклабился бандит. – Тебя ждет недолгая, но очень трудная и некачественная жизнь. Вставай, давай! Отведу тебя в твои апартаменты.

Я допил вино, встал и Харон повел меня к двери, за которой пропала завлекшая меня в западню женщина в черном.

За дверью открылась довольно обширная комната, скорее зала, задрапированная красным бархатом.

Посереди стояла широкая кровать, также покрытая бархатом, но голубого цвета.

Потолок комнаты был зеркальным.

В торцевой стене бросалась в глаза шеренга дверей черного дерева. Две из них были приоткрыты; одна вела в ванную, другая в туалет.

Справа от кровати стоял овальный ореховый столик, на нем красовались серебряное ведерко с шампанским, бутылка коньяка, пара хрустальных фужеров с парой рюмок, две вазы синего стекла с фруктами, возглавляемыми чиновным ананасом, и всяческие закуски.

Я бы, конечно, порадовался увиденному, если бы не был обескуражен четырьмя телекамерами, укрепленными в верхних углах этого рая для любовных утех.

– Опять телекамеры... – вздохнул я, пробуя кровать на мягкость.

– Да опять... – согласился Харон. – Такой у нас, понимаешь, сейчас профиль.

– А...

– А лис с птицами и кобрами не будет, – упредил меня бандит. – Не тот климат. Будет Лейла.

– Замечательно.

– Ага, замечательно, – закивал Харон с подлой хитринкой во взоре.

Всмотревшись в его черные глаза, я понял, что меня ожидает нечто гораздо более впечатляющее, нежели чем зубы лисы и клюв коршуна. Но, понадеявшись на Господа, заверившего меня, что этот негодяй – его доверенное лицо и мой шаг к Нему, я улегся на кровать, подложив руки под затылок, и принялся себя рассматривать в зеркальном потолке. «Измятый, взлохмаченный, под хмельком, перегаром, небось, прет», – мысленно выдал я сам себе правду-матку.

– Неважно выглядишь, – согласился со мной Харон. – Хотя это, конечно, смотря с чем сравнивать. Если с тобой завтрашним, то ты просто Ален Делон на заре студенческой революции.

– Ничего, сейчас приму ванну, рюмочку, фужерчик и все будет в порядке, – пробурчал я, стараясь не вникать в намеки.

– Иди, иди, подмойся, – усмехнулся бандит. – Лейла чистоту любит.

Чтобы не видеть его, омерзительного и самодовольного, я поднялся на ноги и пошел в ванную.

Она была вся мраморная и золотая. На крючке у зеркала висела на бретельках женская ночная рубашка.

– Ого! Насколько я врубаюсь в интерьер, меня ожидает ночь с прелестной девушкой, – сказал я, проведя по ней подушечками пальцев.

– Может быть, и ждет, но мы тебя сюда привели, потому что это помещение лучше других звукоизолированно, – сказал Харон.

Я недоуменно обернулся и увидел, что его телохранители подходят ко мне с явным намерением выбить из меня душу.

Я ошибся. Они выбили из меня не только душу, но и мозги, легкие, печень и почки. И, в конце концов, жизнь. Так, по крайней мере, мне показалось.