— Лясь, я не знал адреса, — сказал он глухо. — Для феи это значит, что её не ждут.

— Я жду! — возразила Ляська, и Стасик кивнул:

— Теперь.

Он уходил, когда небо за окном только начинало сереть. Собирался неохотно и тянул время — но Ляська понимала, что задерживать брата нельзя. Его заругают феи, а ей могут устроить бенефис на несколько дней, ведь матери не объяснишь… но расставаться было нестерпимо.

И ему было нестерпимо. Он взглянул Ляське в глаза, признался:

— Знаешь, как за тебя боюсь, заяц? — и вдруг принял решение.

Снял с шеи цепочку, тоненькую, как нитка, вероятно, сделанную из серебра — звеньев не видно, сплошная светлая струйка. А на цепочке висел странный медальон — крохотное, с советский пятак, серое зеркальце в серой оправе. Блестящее и чистое, но отражались в нём колышашиеся прядки серого тумана и больше — ничего.

— Вызывала фею, когда маленькая была? — спросил Стасик ожившим голосом.

— Нет, — удивилась Ляська, но тут же ярко вспомнила. — Вызывали с девчонками гномика и Пиковую Даму.

— Да неважно! Ты знаешь принцип. Главное — верить.

Ляська кивнула.

— Так вот, — продолжал Стасик, надевая цепочку-струйку на Ляськину шею, — делаешь всё, как полагается. Подышишь на зеркальце и скажешь: «Фея-фея, из подземного мира приди!» Главное — верить. Я услышу.

Зеркальце, прохладное и странно тяжёлое, скользнуло под футболку, на грудь. Ляська тут же прижала его рукой.

— Спасибо.

— Спасибо не говорят. Хорошо, — кивнул Стасик и поднял под мышки дрыхнущего Санька. Надел его, как несвежую рубашку, и потянулся в его теле. И на физиономии Санька тут же воссиял свет разума.

И тут из комнаты родителей сипло позвали:

— Ляська! Ты что в такую рань шуруешь… Принеси водички попить!

Тень отвращения, нестерпимого, как боль, прошла по лицу Санька — тень муки Стасика. Ляська бесшумно отперла входную дверь — и он вышел, тоже бесшумно. Он ещё успел оглянуться, когда мать крикнула:

— Да где ты провалилась, оторва?! — и пришлось очень быстро и тихо закрыть дверь за ним, не успев улыбнуться в ответ.

Как оно грело Ляську до самого дна души, это крохотное серое зеркальце!

Всё время хотелось подышать на него, каждую минуту хотелось — но она каждый раз себя останавливала. Это то же самое, что поминутно названивать старшему братишке по телефону. А вдруг он занят? А я его оторву от чего-нибудь важного?

А вдруг он с феечкой, думала Ляська и хихикала про себя. Феечка в её воображении возникала серая и плюшевая, и крылья у неё, почему-то, оказались не птичьи, а как у золотистой ночной бабочки. Ляська бы хотела и не хотела посмотреть — мысли о царстве фей, подземном мире, откуда вернулся братишка, приводили её в смятение.

А во дворе болтали об убийстве. Утром, когда Ляська шла в ПТУ, она видела толпу зевак около той самой подворотни. У выезда со двора стоял милицейский УАЗик. Подходить близко Ляська не стала, ей было не по себе.

Весь день её мысли метались между бойней в подворотне и серым зеркальцем. Она не пошла гулять, хоть подруги и звали «прошвырнуться» — было то ли страшно, то ли тошно. Домой, впрочем, тоже мучительно не хотелось. В итоге часов до семи Ляська просидела в общаге, с Ниной и Ксюхой, болтая о пустяках, не смея даже заикнуться подругам о кое-каких сокровенных мыслях. Когда они собрались на улицу, заставила себя уйти.

Представляла, что застанет дома — и застала именно это.

Дым коромыслом. Мать обсуждала новость с соседкой и каким-то ханыгой. Они сидели в кухне, пили, смолили «Беломор», запах перегара, папирос и ещё какой-то дряни чувствовался уже в коридоре. Ляська, содрогнувшись от отвращения, на цыпочках, как можно тише, прикрыла входную дверь, проскользнула в свою комнату — но и через стену доносились громкие пьяные голоса.

— …сердце вырвали, твою мать! Серд-це!

— Не найдут…

— Разборки… вон, весной в первом корпусе мужика с крыши скинули — и чо?! Менты полезли в кусты за телом, а там — тухлый бомж! А-ха-ха!

— Каратисты… Сердце вырвали…

— …и не найдут. Разборки…

— Второму башку отвернули, как курице…

— Менты-ка-азлы!

Ляська закрыла дверь на защёлку, скинула туфли и с ногами забралась в то самое, широченное, стёртое до поролона кресло, в котором вчера сидела в обнимку с братом. Серое зеркальце она сжимала в кулаке. Ей хотелось есть, но выйти на кухню, чтобы порыться в холодильнике, было гадко и страшно.

Желание подышать на зеркальце становилось всё невыносимее, но откуда-то взявшееся чутьё подсказывало, что с собутыльниками матери Стасик, если его сейчас позвать, расправится радикально.