— С мужем? — окаменел Коган. — В отпуске? С мужем в отпуске? Я. С мужем. Моим мужем. Я с моим мужем…

— Два, — не моргнув глазом предложил Бондаренко.

— Что «два»? — уточнил недоглавбух.

— Два месячных оклада, и мы забываем об этом досадном недоразумении.

— Вы с ума сошли, — возмутился Коган. — Вы позволили себе вынести на обсуждение абсолютно чужих людей мою предполагаемую, я подчеркиваю — предполагаемую, личную жизнь, и надеетесь купить молчание деньгами? Вы вообще в курсе, что в нашей стране клевета уголовно наказуема? Вы представляете, какую душевную травму нанесли мне своими действиями? Четыре.

— Два, — торговаться генеральный умел. — И не вешай мне лапшу о своей тонкой душевной организации.

— Три и недельный оплачиваемый отпуск.

— Договорились.

— Вот и ладненько, — довольно улыбнулся Коган. — Нет, всё же, что ни делается — всё к лучшему!

Ни он, ни облегченно вздохнувший генеральный ещё не знали, что ровно через три дня от австрийцев придёт согласие на предложенные условия и приглашение на торжественный фуршет по поводу начала сотрудничества.

Всем.

С супругами и спутниками жизни.

========== Часть 3 ==========

У Романа Матвеевича Когана сложилось навязчивое впечатление, что из отпуска он вернулся в какую-то другую компанию. Доброжелательные улыбки сотрудников, нескончаемый поток приглашений «заглянуть в перерыве на чаёк», преувеличенный восторг по поводу очередной медвежьей услуги… В местном филиале Датского королевства что-то явно пошло наперекосяк.

— Господи, твоя воля, конечно, — затравленно втягивая голову в плечи, шептал Коган, прячась в подсобке от особо активной девицы из отдела кадров, всенепременно возжелавшей накормить его возмутительно некошерными котлетами по-киевски, — но что-то я как-то очкую. Ты б не мог немного сбавить обороты?

Бывшему младшему бухгалтеру, а ныне — и. о. главбуха, было невдомёк, что пока он прохлаждался в отпуске на прополке картошки, недремлющее начальство провело с остальными сотрудниками разъяснительную беседу о толерантности, суть которой сводилась к следующему: любить, холить, а если, не дай Боже, эта дрянь решит уволиться — все отправитесь за ним следом. «Отправляться» никто не желал, а потому дрянь как могли любили, холили и так далее по списку вплоть до слежки с целью выявить «общие интересы» (тут мужская часть коллектива нервно вздрагивала, крестилась и бормотала то ли «Боже упаси», то ли «данунах»).

География когановских интересов оказалась весьма обширной и, как и сам Коган, ввергла горе-следопытов в ступор. Сочетание бильярда и кондитерского кружка было ещё туда-сюда, но еженедельные посещения балета затруднились оценить по достоинству даже самые интеллигентные из них. Что не помешало, впрочем, затравить бухгалтера навязчивыми просьбами объяснить, чем отличается фуэте[1] от па-де-дё[2] и когда же, наконец, будет идти постановка Бэтмена[3].

Вредный Коган оставался верен своей репутации, о балете говорить не хотел и рецепты давал настолько несъедобные, что у местных кумушек даже возникли подозрения, а не издевается ли он. Вот с бильярдом дело поначалу сдвинулось с мертвой точки, но играть на интерес Роман отказывался, а обыграть его ни у кого не получалось. Так что тут отступиться заставило уже опасение за собственное финансовое благополучие.

И уж полное недоумение вызвало то, что бухгалтер был аж целых два раза замечен в стриптиз-клубе. Во время представления. Женского. Это, правда, не стало достоянием общественности по простой причине — у свидетелей не нашлось достойного в глазах собственных супруг объяснения, что они сами там делали. Коган-то, ясно дело, чем там занимался — следы заметал, а вот что по этому поводу может сказать добропорядочный семьянин, природе пока неведомо. «Вот хорошо устроился, пидорас! — завистливо вздыхали они и продолжали: — Ещё и в бильярд играет, когда хочет, еврей хренов».

Начальство от подчиненных ушло недалеко: и так и этак заигрывая с Коганом, всячески старалось донести до зашоренного и запуганного, гнобимого ранее гея, что, мол, бояться больше нечего, выходи, шкаф открыт, мы даже дверь подержим и дорожку красную постелем. Гей выходить не хотел. То ли не доверял, то ли вновь проявлял свой дрянной характер. Дата «Х» всё приближалась, до фуршета оставалось каких-то две недели, и генеральный решил, что хватит с него пируэтов.

— Роман, — решительно начал он, пригласив сотрудника к себе в кабинет на доверительный разговор. — Мы тут все люди взрослые. — Коган приподнял бровь, являя собой пример внимания. — Понимающие. — Коган согласно кивнул. — Либеральные. — Коган хрюкнул, выбиваясь из образа, что заставило Бондаренко свернуть намеченный, было, план беседы и закруглиться лаконичным: — Хрен с тобой, делай каминг-аут.

— Чего? — бухгалтер вполне достоверно изобразил непонимание. — Да что вы себе?..

— Сколько? — устало протянул генеральный, уже зная, чем обычно заканчиваются вот эти возмущения подчиненного.

— А чего надо-то?

— Пятнадцатого фуршет у австрийцев. Надо, чтобы ты там был. И чтобы не скрывался.

— И всё? — оказалось, даже Когану не чужд когнитивный диссонанс. Правда, он быстро взял себя в руки, состроил печальную рожу и, тяжело вздохнув, показал три пальца.

— Лады, — скорость, с которой Бондаренко согласился на очередную премию, заставила еврейскую часть души Романа засомневаться, а не продешевил ли он. — Только это, с мужем приходи.