И действительно, среди сборов с Афонтовой горы имелись нуклеусы, принципиально иные но их типическим особенностям. Они имели вид приостренных конусов или призм. Основания этих изделий, округлые или вытянуто-овальные, представляли собой площадку, тщательно выстроганную уплащивающими сколами. Иногда дополнительные мелкие сколы наносились по самому краю площадки. Ее не случайно подтесывали столь тщательно. Сверху по краю наносился точно рассчитанный удар или, может быть, нажим камнем или костью, и с боковой плоскости конуса или призмы отскакивала миниатюрная ножевидная пластинка!

Нуклеусы такого типа и снятые с них пластины — обычные находки на поселениях новокаменного века. Но неужели обитатели Енисея, современники мамонта и северного оленя, овладев такой высокосовершенной техникой обработки камня, продолжали изготовлять скребла и остроконечники, которыми пользовались десятки тысячелетий назад? Как объяснить странное совмещение в одном культурном слое орудий предельно примитивных и совершенных? Своеобразием культуры?

Две техники обработки камня, отчетливо выделяющиеся на материалах Афонтовой горы, с точки зрения сложившихся представлений совершенно несовместимы. Тут что-то не так.

Еще более удивительно, что мустьерско-ашельские комплексы Енисея сопровождаются изделиями из кости. Ни в одном из памятников древнекаменного века Европы, исследованного к началу девяностых годов, костяные орудия не встречались. Они появляются значительно позже, в эпоху верхнего палеолита. Но даже и среди верхнепалеолитического инвентаря европейских поселений, несмотря на его разнообразие, не находили того, что обнаружил Иван Тимофеевич.

Среди изделий из кости обращали на себя внимание кинжаловидные острия. Необычайной особенностью их являлись узкие глубокие желобки, пропиленные вдоль одного края. Для чего они служили? Кажется, никакого практического смысла пропиливание подобных канавок не имело. По мнению Савенкова, кинжаловидные костяные острия представляют собой только часть орудия комбинированного типа. Сделанная из кости часть его является основой — гибкой, эластичной и в то же время твердой и прочной. Однако край костяной основы, каким бы острым ни старался сделать его мастер, в работе никогда не давал того эффекта, который достигался с помощью расколотого камня. Древние охотники изобрели гениальную и столь же простую комбинацию из кости и камня — в пропиленный вдоль края основы паз вставлялись тонине и правильные ножевидные пластины, плотно подогнанные друг к другу! Не менее трудно, чем изобрести подобное орудие, разгадать его назначение, тем более что ни Савенков, ни слушатели его доклада ничего подобного никогда не видели в Европе. А ведь она всю вторую половину прошлого века была ведущим центром по изучению древнекаменного века.

Теперь стало ясно, для чего с конических и призматических нуклеусов скалывали миниатюрные ножевидные пластинки. Разумеется, некоторые из них употреблялись в деле без оправы или рукоятки для какой-нибудь тонкой и деликатной работы, например, в резьбе по кости или дереву. Но для охоты на крупных толстокожих животных, вроде мамонта или медведя, нужно было иметь оружие крупное, надежное и мощное. Ни камень, ни кость, ни дерево в отдельности не обладали всеми необходимыми качествами, и только комбинация из них привела к появлению удивительных вкладышевых инструментов.

Кто мог ожидать от первобытного охотника такой технической изощренности? Почему подобное изобретение оказалось характерным только для Сибири?

Ножевидные пластинки вставлялись в костяную оправу без какой-либо дополнительной обработки. Сколотые с нуклеуса, они немедленно употреблялись в дело — края их были идеально острыми, как хорошо отточенное металлическое лезвие. Мастеру по изготовлению орудий оставалось только подобрать серию пластинок, которые по толщине не превосходили ширину паза и хорошо совмещались друг с другом. Затем пластины в определенном порядке загонялись в пропиленную в кости канавку и для прочности скреплялись древесной смолой или клеем.

Однако первобытный охотник вскоре понял основной недостаток подобных лезвий — их края оказывались хотя и острыми, но чрезвычайно хрупкими. Достаточно было попасть под лезвие кости пли жестким сухожилиям, как лезвие ломалось и становилось тупым. Поэтому-то, очевидно, вместо простых ножевидных пластин-вкладышей появляются пластины, специально обработанные по краю ретушью. С первого взгляда могло показаться, что мастер безнадежно губил орудие — пластинка не заострялась, а, напротив, затуплялась: ее наиболее острая часть обламывалась крутыми фасетками ретуши, и именно этот, а не противоположный край выступал из паза костяной оправы кинжалов и копий! Лезвие инструментов становилось более тупым, но зато оно не обламывалось и надежно служило.

Ножевидными пластинками не исчерпывался набор миниатюрных орудий охотников на мамонтов с Афонтовой горы. Сами по себе они являлись сырьем и заготовками для большого и разнообразного набора инструментов. Из этих пластинок изготовляли не только вкладыши, но также мелкие скребки, проколки, резцы, ножи, пилки. Из небольших по размерам сколов и отщепов делали круглые и вытянуто-овальные скребочки, применявшиеся для обработки шкур (с помощью их снималась мездра), дерева и кости.

Отличия между сериями грубых и примитивных орудий из галек, остроконечниками и скреблами, а также дисковидными нуклеусами, с одной стороны, и мелкими инструментами из ножевидных пластин и небольших отщепов, с другой, были настолько разительны и отчетливы, что производили странное впечатление. По выработанным и установившимся к девяностым годам XIX века представлениям эти два комплекса нельзя было совместить. Если первый из них уверенно датировался ранней порой древнекаменного века, то есть ашельско-мустьерским временем, то второй — поздней норой древнекаменного века, пли верхним палеолитом. Некоторые из вещей по тонкости их обработки и совершенству не выходили даже из рамок набора орудий, характерных для новокаменного века!

Находки Савенкова из Сибири явно не укладывались в знакомые и привычные схемы и требовали поэтому своего объяснения. Выхода было только два — или следовало объявить открытие на Енисее «подозрительным», пли признать древнейшую культуру человека в Сибири оригинальной и своеобразной, не похожей на европейскую. Второй выход не устраивал как господствующее в то время в археологии эволюционное или, как тогда говорили, «трансформистское» направление с его жесткими и не допускающими отклонений направлениями и ступенями развития древней культуры человека, так и тех, кто вообще противился признанию реальности существования палеолитических охотников на мамонтов и носорогов. Первый выход был проще, спокойнее и поэтому большинство «эрудитов» и «законодателей» конгресса с большой подозрительностью и недоверием выслушивали текст сообщения Савенкова, который бесстрастно зачитывала графиня Уварова.