Итак, о самом представлении, которое по своей композиции, эмоциональности и вдохновению исполнителей оказало на царя самое благостное впечатление. Для Симеона это был серьезный экзамен, и отроки, коих число было двенадцать, не подвели своего учителя и расточали похвалы российскому самодержцу в рифмах, разбередивших его душу.

Первый отрок глаголил:

Второй отрок подхватывал:

Симеон разделил похвалу на три части. Первая, можно сказать, была ударная, завораживающая, со здравицами на земное долголетие монарха и пожеланиями крепости российского трона. Во второй части отроки поведали Алексею Михайловичу о значимости его деяний:

«Собра овчата, волком похищенных», – заключали юные братчики исторический экскурс, поскольку «иже от Владимира вел свое царствие Алексей Михайлович», и называли российского монарха вторым Константином, прося благословение на оружие русское.

С тоей победы, иже ти от Бога подастся многа.

Завершалась похвала бойкими строфами, которые чредой подхватывали братчики, доведя патетику действия до апогея.

В «Метрах…» удивительным образом сочетались и восточная изысканность, и витиеватость слога, и библейская премудрость, и человеческие чаяния.

Примы наш хлеб покоры, царю, тя град просит.

О чем помышлял Алексей Михайлович, когда вслушивался в мальчишеские и монашеские голоса, с трепетом и волнением глаголивших славословия? Возможно, ему виделась Москва, многоликая, шумная, где даже на богомолье ругаются по матушке. Возможно, перед ним мелькали напыщенные лица бояр, тугодумных и тяжких на подъем. Да и государственные мужи были хороши! Порой самую разумную мысль в откровенном словоблудии готовы были утопить. «Вот бы такого златоуста да в Москве заиметь!» – размышлял Алексей Михайлович.

…В 1657 году царь и патриарх Никон намеревались посетить Иверский монастырь, что на Новгородской земле. Основатель его, патриарх Никон, в то время крепко связанный узами дружбы с государем, сделал для себя вывод из рассказов Алексея Михайловича о пребывании в Полоцке и повелел: «…Убрать (нарядно одеть) двенадцать монахов… орацию говорить краткую и богословную, и похвальную. Подготовить такоже двенадцать младенцев для орации…»

Сомнений не должно возникать – предыстория таких пышных встреч началась в полоцком Богоявленском монастыре и братской школе.

В июле 1655 года война между Речью Посполитой и Московским государством, о невиданном размахе которой говорилось, миновав границы Ливонии, подкатилась под стены Вильно. 28 августа город был взят штурмом русскими войсками, которыми командовал князь Я. К. Черкасский и наказной гетман казачий И. Золотаренко. Как писалось в тогдашних дипломатических бумагах, «Великое княжество Литовское под царскою рукою утвердилось», а относительно положения виленского люда сообщалось, что «государь хочет… держать [его] в своей большой милости и вольностей… нарушить ничем не велит».

Заверения заверениями, но удержать стрельцов и казацкую вольницу от грабежей и насилия удавалось далеко не всегда. Когда в Вильно прибыл Алексей Михайлович с князем Шаховским, назначенным городским воеводой, то, судя по воспоминаниям современников, «Вильна так сильно была разорена войной, что столица Литвы была сравнена почти с землею и не без труда в самой Вильне можно было найти Вильну». Без сомнения, то было явное преувеличение.

Иезуитская академия замерла в томительном ожидании. Занятия на некоторое время прекратились, и у Самуила Ситняновича появился прекрасный повод для того, чтобы прервать учебу. Предположительно, он размышлял так. Ему уже двадцать шесть лет от роду. И не столь большая беда, коли он останется без диплома, задачи, которые он ставил перед собой, поступая в Академию, были решены. К тому же его не оставляли предчувствия о грядущем повороте в судьбе, ведь его родной город Полоцк по воле военного лихолетья оказался в самом эпицентре событий. И, как мы убедились, Самуил Ситнянович оказался провидцем. Распрощавшись с Вильно, он отправился в Полоцк в твердой решимости сбросить с себя чуждые вериги, покаяться, принять святое причастие и совершить монашеский постриг. Мысли о житии мирском, повседневных заботах, о хлебе насущном, женитьбе были отброшены навсегда.

В дни Великого поста 1656 года на 27 году от рождения Самуил был пострижен в монахи в Полоцком Богоявленском монастыре [37] и «егда отрекохся мира, и в ризы черны облекохся» с именем Симеон. Однако само по себе монашество, затворничество, молитвы, укрощение плоти, воздержание в пище, совместные труды с братией – являлись лишь фундаментом, на котором строилось неуемное желание стать «трудником слова Божьего». В идеале монашество видится Симеону Полоцкому таким: