– Не обращай на это внимания. Нож нужен мне для самозащиты. Ведь и ты все время держишь под рукой что-то тяжелое. Если не нож, то гирьку на цепочке. Не так ли?

– Может, и так… – Купец машинально глянул под прилавок. – Но нож тебе придется сдать. На время, конечно.

– Это следует понимать так, что наша дружба состоялась? – Предок, похоже, обрадовался в душе, но чувства свои тщательно скрывал.

– Понимай как знаешь. Давно тебя ищут?

– Скорее всего с сегодняшнего утра, – ответил Вавилонский вор после некоторой заминки. И в его сознании промелькнула смутная картина: ночь, луна, мраморная колоннада, распростертое на полу тело в роскошных одеждах, обильная кровь, стекающая в фонтан.

– И долго еще будут искать?

– Пока не добудут мою голову, – беспечно ответил предок.

– Мы-то еще дивились сегодня, почему стража у всех ворот удвоена и каждого, покидающего город, проверяют так, словно похищена любимая наложница царя, – сказал купец. – А оказывается, что переполох поднялся из-за тебя.

– Предупреждаю заранее, за мою поимку объявлена награда – сообщил Вавилонский вор. – Она достаточно велика, но в любом случае за мое спасение вы получите гораздо больше.

– Если только сами спасемся, – хмыкнул купец. – Тебя хоть как зовут?

– Хишам, – ответил предок, и я даже не понял, врет он или говорит правду.

– Хишам… – задумался купец. – По-вашему это, кажется, значит «счастливчик». Подходящее имя… Хорошо, пусть будет Хишам. У нас имена тоже простые. Он – Клеодем, а я – Диномах. Оба Иониды. Стало быть, дети одного отца.

– В какую сторону лежит ваш путь? – поинтересовался Вавилонский вор.

– На запад, к Нашему морю. [9]

– А потом?

– Немного поторгуем на побережье, а потом отправимся в Коринф, на родину.

Терпеть дольше я не мог. Замутив сознание предка, я заставил его задать вопрос, давно волновавший меня:

– Кто сейчас правит в Афинах?

– Царь Эгей, – ответил купец.

– А на Крите?

– Сейчас узнаем, – купец высунулся из лавки чуть ли не по пояс. – Эй, Антилох, кто правит у вас на острове?

Когда я уезжал, правил царь Минос, да продлят боги его дни и умножат потомство, – раздалось в ответ из ближайшей лавки.

Тут уж я возликовал. Вот так попадание! Прямо в яблочко. Такой шанс упускать нельзя. Даже если ради этого придется вселиться в самого дьявола.

…Затем я полностью уступил инициативу Хишаму, избрав для себя уже привычную роль стороннего наблюдателя.

Отбросив разделявшую нас пропасть лет (и, соответственно, разницу в образовании и кругозоре), следовало признать, что предок превосходит меня во всем, а особенно в умении отстаивать свои интересы. К сожалению, все его несомненные достоинства уживались с полной аморальностью и отсутствием каких-либо внутренних тормозов.

Хишам без зазрения совести брал все, что ему нравилось, и горе было тому, кто пытался этому помешать. За ним уже давно тянулся шлейф многочисленных преступлений, но самое дерзкое из них – убийство одного из приближенных царя – переполнило чашу терпения вавилонских властей.

Все подручные Хишама были схвачены и подвергнуты пыткам. В местах, где он мог появиться, ожидали засады. Вознаграждение, объявленное за его голову, могло склонить к предательству даже лучших друзей.

Эти сведения я буквально по крупицам добыл из сознания предка за те двое суток, которые он провел в глубокой сырой яме, заваленной сверху тюками с овечьей шерстью. Вместе с ним в яме обитали крысы и ядовитые насекомые.

Отказа в вине и хорошей пище не было, но спал Хишам вполглаза и нож, который ему все же удалось отстоять, всегда имел под рукой.

На третий день снаружи раздались скорбные вопли верблюдов и ржание лошадей. Началось снаряжение каравана, отправлявшегося к Средиземному морю.

После полудня в яму спустился купец – не болтливый Диномах, а молчаливый Клеодем. Пользуясь больше знаками, чем словами, он велел Хишаму опорожнить мочевой пузырь и кишечник, потом напоил каким-то горьковатым снадобьем и вывел на поверхность. Ноги предка начали заплетаться уже через полсотни шагов, а сознание отрубилось прежде, чем он увидел свет солнца. Дурман, естественно, подействовал и на меня, но не в такой мере.

Смутно помню, как тело Хишама заворачивали в ковер, переложенный изнутри толстыми бычьими шкурами (делалось это, наверное, на тот случай, если стражникам вздумается протыкать все ковры острыми спицами). Окончательно я обеспамятовал уже после того, как ковер взвалили на верблюда и началась качка, сродни той, которую я однажды уже испытал на невольничьем судне.

Таким образом, все перипетии, связанные с досмотром груза конфликтами со стражей и долгим отстоем у запертых городских ворот, миновали меня.