— А вы, — сорвался, пошёл ва-банк Гений, — тоже не забывайтесь: вы незаконно судите нас, это не суд, а расправа. Я присоединяюсь к протесту своего соратника по вече, по партии Аллы Николаевны Сладковской. И в суде вашем не буду участвовать.

Глаза у Сладковской удивлённо расширились, уставились Гению прямо в лицо. Удивился и я. Ещё бы: сейчас, здесь, в переполненном зале, перед противником нашим судьёй Гений демонстративно, решительно поддержал Аллу Сладковскую. О, если бы так он всегда! А то ведь в рутине повседневных партийных забот, взаимных недопониманий, обид, в запале амбиций, страстей, напротив, нередко открыто осуждает, порой даже оскорбляет — мракобеской, шпионкой, жидовкой обзывает её. Скорее всего, оттого, что, кроме общих для всех нас, «веченцев», интересов и целей, фанатичного служения, у нашего секретаря-казначея было за душой кое-что и ещё, что побуждало самых разных людей задерживаться возле неё. И на регулярно действующем агитационно-пропагандистском «Посту правды и протеста», который мы установили на Нахимовской площади, собравшись возле Сладковской, севастопольцы всех мастей вступали в жаркие споры. И не только Севастополь и флот, Крым и Украина — вся Россия, народ, их правители и вожди горячо обсуждались на этом открытом словесном ристалище. То и дело с чьей-то подачи возникали вдруг разговоры и вовсе как будто чужие для нас: о Боге, о жизни и смерти, о совершенно ином существовании, которое открывается нам после жизни земной, о грехе и раскаянии. Рассуждали также и о неких тонких и параллельных мирах, о пришельцах чёрт знает откуда, о торсионной и всяких прочих (будто бы кем-то уже открытых) энергиях. Они-то, эти энергии, наконец-то, и вызволят Россию из разора, немощи и раболепства, в которые вогнали её «перестройка», коммунисты-предатели и олигархи.

— И как нам их, нехристей, не проклинать? Как? — не очень-то выясняя, кто действительно коммунисты, а кто лишь именуются ими, — изливала столпившимся возле неё на посту севастопольцам свой праведный гнев Алла Сладковская. — Церковь, православие, бога-Христа со свету пытались изжить. А Русь священную нашу и вовсе… Сколько управляли страной, столько и корёжили, перекраивали, дробили её, покуда развалили совсем. Русских по всему чужестранствию миллионами поразбросали, позабыли да позабросили. Во! — похлопала Алла ладонью себя по хребту. — На себе, на Севастополе сами всё испытали. Знаем! Это же надо, до такого маразма дойти, чтобы теперь ещё и новые договоры с оккупантами заключать, своими же руками смертушку свою закреплять. Это вместо того, чтобы ломать им хребты!

Я ко всему этому относился не только терпимо, но и заинтересованно, как к невольному продолжению работы наших душ и умов над мучащими всех нас денно и нощно вопросами. А Гений считал, что кто-кто, а Сладковская сознательно затевает всё это на посту. С одной стороны, вроде бы с нами, за наши патриотические интересы и цели, а с другой, как человек глубоко православный, религиозный, верующий, да ещё не терпящий предателей-коммуняк, проводит ещё и свою линию и, безусловно, отвращает каких-то людей от лозунгов и плакатов, газет и журналов, от тех политинформаций и тематических бесед, которые ежедневно выставляет и проводит здесь на посту Гений Круглов, к тому же ещё и заместитель, родной брат лидера севастопольского движения за российские Севастополь и Крым. И он не позволит, чтобы какая-то секретарша не считалась с ними, с ним, несла на посту всякую чушь, поступала по-своему. Да и кроме Аллы, кто только не пытается хозяйничать, а то и командовать в вече, корчить из себя чёрт знает кого: и засланцы злонамеренные, чуть ли не открытые наши враги, и краснобаи, жаждущие себя показать, и вообще немало таких, что видят в вече себя только на первых ролях. И только дай им волю, так с потрохами тебя и сожрут. Гений, правда, не церемонится с ними, скольких уже выжил из вече. Некоторых даже немножечко жаль, могли бы получиться нормальные «веченцы». И Сладковскую также из-за него могли потерять. Но она оказалась слишком преданной нашему общему делу, наплевала на Гения, на грубость, на резкость его, переварила все его подозрения, оговоры, несправедливости, осталась в движении. В нужный момент одёрнул расходившегося братца и я, поддержал секретаря-казначея. А теперь на суде вот и он, Гений, её поддержал. Выступил против Бурчуладзе, против судьи вместе с ней. И на лобное место судья теперь вызвал его.

— Заявления о предоставлении мне украинского гражданства я никому никогда не подавал, — начал Гений чётко и жёстко. — Следовательно, после развала Союза я здесь, в Севастополе, на исконно русской, российской земле, автоматически стал гражданином России. И украинскую оккупационную власть, её суд не признаю. — И не успел судья ему, как и Сладковской, заткнуть своим окриком рот, как Гений сам уже, поплотнее скомкав носовой платок, кляпом затолкал его себе в рот, так же демонстративно заткнул ватой уши. Уселся поразвалистей на стуле перед судьёй, ногу на ногу, руки по-наполеоновски скрещены на груди и уставился взглядом куда-то за железную решетку окна в голубевшее ещё по-летнему наше крымское осеннее небо. И о том, что Бурчуладзе и ему присобачил самый большой из допускаемых законом денежный штраф, Гений узнал только после того, как освободил свои уши и рот от собственноручно загнанных им туда кляпов.

Сладковская, как и я, как и все наши соратники в зале, не могла не восхититься в тот момент этим дерзким неожиданным вызовом, который бросил Гений всей этой бутафорской судебной затее.

— Это Гений, Гений в нём говорит, — усевшись после приговора в первом ряду, возле меня, шепнула мне на ухо Алла Сладковская. Она и прежде всё крутое, неординарное в словах и поступках моего младшего брата объясняла не иначе, как его особым самоощущением, обострённой ответственностью перед своим многообещающим и обязывающим ко многому именем.

Ближайший сподвижник Лазо, Шишкина, Фёдорова, других руководителей партизанских отрядов Приморья, отец наш, Георгий Андреевич Круглов, словно знал, к каким испытаниям должны быть готовы его сыновья. Он и меня, старшего, нарёк со значением — Авангардом. Отца в последний день севастопольской обороны гитлеровцы расстреляли, а меня, Авангарда, фронтовой писарь маршевого полка, в который самовольно мальчишкой я влился, должно быть, под снарядно-бомбовый грохот и вой переиначил в Александра. Как в Святках, победителем, защитником людей. С этим именем я домой и вернулся. А Гений — Гением. Им и остался.

Меня, депутата, на суд к Бурчуладзе нельзя было притянуть, потому законники, правоохранители поступили иначе. Менты подкатили к «пocту» на новенькой милицейской машине с мегафоном, все при оружии, в форме. И сразу же с ходу давай придираться, я бы даже сказал, задираться: как вы смеете Кучму, президента нашего, так уродливо, карикатурно изображать? Немедленно снять!

— Он не наш… Он президент Украины… А мы на севастопольской — русской, российской земле… — понеслось чуть ли не из всех глоток собравшихся возле поста…

Не понравился стражам порядка и последний номер распространявшейся нами московской национал-большевистской газеты «Лимонка» и то, как мы чесали и в хвост, и в гриву городского голову Леонида Жунько за его чрезмерную преданность Киеву, раболепие перед ним. И вообще возмущались они, почему до сих пор мы не убрались с центральной площади города? Где у нас разрешение регулярно проводить здесь свою работу? Письменное! А ну, покажите! У нас его не было. И тогда патрульные попробовали выдворить нас. Потянули уже было руки к нашим карикатурам, ко всей пачке газеты «Лимонка».