И всё-таки не всё ещё было потеряно, шанс оставался — парламент, грядущие выборы в Верховный Совет Автономной Республики Крым, кампания по избранию которых была уже в полном разгаре. И, по самым скромным подсчётам, мы, русские, патриоты России, вполне могли заполучить в нём около двух третей голосов. Встречи с избирателями следовали одна за другой. И однажды я просто был поражён: что за дива вдруг предстала передо мной? Завидно сохранившаяся (при её-то бальзаковском возрасте) совершенно девичья точёная стройность, ноги вызывающе длинные (в телесных колготках, как нагишом), и туфли на высоченных шпилечках невольно как бы устремляли всю её вверх, в высоту. Самовлюблённо вскинутая над окружающей толпой голова в ниспадающем водопаде светлых волос, резко очерченное помадой и тенями лицо, чего-то ищущий поверх прочих голов одухотворённый собственной неотразимостью взгляд тоже как бы окрыляли, возносили её. Не говоря уже о наряде — вычурном, ярком, полупрозрачном, словно у экзотической бабочки. И вместе с оторопью от всего этого «блеска» залетевшей откуда-то к нам, как казалось, заведомой куртизанки, меня охватило восхищение, а потом и зависть. Да, да, именно зависть — к тем, кто всей этой прелестью не только мог любоваться (как теперь я), но и сполна, насколько возжаждет душа, обладать.

И хотя очередная встреча севастопольских избирателей с кандидатами в депутаты Верховного Совета Автономной Республики Крым уже завершилась, они продолжали толпиться в огромном зале Дома офицеров Черноморского флота. Среди столпившихся вокруг меня оказалась, откуда ни возьмись, и эта «залётная бабочка». И то, что я невольно пялился на неё, конечно же, многие могли уже и заметить. А это, чёрт побери, было мне ни к чему — мне, самому старшему, уже испытанному и давно признанному предводителю борцов за российские Севастополь и Крым. Именно в этом качестве мои соратники и выдвигали мою кандидатуру — и в крымские президенты, и в депутаты — вот уже в четвёртый раз подряд. А вовсе не затем, чтобы я развлекался с красотками. И они не допустят ни малейшей расхлябанности, никакого отступничества с моей стороны. Но по тому, как из-под наклеенных длинных ресниц красотка поглядывала в мою сторону, как нетерпеливо теребила прядки свисавших волос, как пыталась протиснуться сквозь толпу поближе ко мне, становилось всё более очевидным, что у неё был какой-то взаимный ко мне интерес. А раз так, то какого чёрта поперёд батьки лезть мне. Ей это нужно — вот и пусть выставляется. Ей-то избиратель ничем не грозит. А мне… 3абаллотирует, того и гляди.

Наконец-то, соратники вокруг меня порассеялись, поразбрелись, и, как я и предвидел, красотка сама вплотную подкатила ко мне.

— Жанна, — представилась она. И тут же призналась: — Я давно уже к вам хотела примкнуть. Ещё когда вас избирали президентом и раньше, когда на первый срок — в Верховный Совет…

— Так в чём же дело? Что мешало-то?

— Не важно, — замялась она, смущённо пожала плечами. — Важно, что пришла.

— Не понял…

— Вашим помощником, доверенным лицом хочу стать, — искусительно прожгла меня своими зелёными глазами, вскинула светлой гривой волос.

Люстры в зале предупредительно замигали. И пока задержавшиеся толпились в дверях, в гардеробе, растекались по вестибюлям, последние мои приверженцы разошлись, и мы с залётной бабочкой выпорхнули на потемневшую вечернюю улицу без хвоста, совершенно одни. Дальше шагали вразвалочку, не торопясь. Я только слушал, а щебетала в основном только она:

— Я ведь тоже русская, из карельской глубинки. Россиянка до мозга костей. Хохлов загребущих этих терпеть не могу.

Мне был по сердцу этот её антихохляцкий москальский настрой. А тут и бар как раз подвернулся, вот он, перед нами — «Волна».

— Заглянем? — подмигнул я ей задорно, — Жанна д`Арк!

— А почему бы и нет, Александр свет Георгиевич! — съязвила в ответ и она.

Натанцевались мы с ней тогда, нагляделись друг другу в глаза, наоткровенничались (разве только что не наклюкались) всласть.

Потом сидели на лавочке у самого Чёрного моря, у самой воды. Волны под небольшим ветерком слегка клокотали у прибрежных камней. Приморский парк за нашими спинами легонько роптал да постанывал. Жанну это не могло не пугать. Да ещё в полуночное безлюдье, в кромешную тьму. И при каждом, особенно подозрительном, шуме, движении, казалось, живых огромных деревьев она настораживалась, напрягалась и невольно прижималась ко мне. А я не спешил себя заводить. И лишь поглубже, пожёстче начинал поглаживать своей тяжёлой ладонью её, даже сквозь плащик ощущавшиеся, совсем ещё девичьи, почти ребячьи талию, спину, плечо. Чтобы затем сползти разгорячённой ладонью почти до самой скамьи и снова наверх. И вдруг, подчиняясь какому-то своему заносчиво-дурачливому мужскому инстинкту, схватил её неспокойную длинную руку и упрямо потянул под пиджак.

— Потрогай, — приказал коротко я.

Она, было, рванула ладонь, я удержал, направил точно в левый, над сердцем, карман пиджака.

— Ой! Откуда это у вас? — подчинившись, пролепетала в испуге она.

— Вот то-то… Сиди, поплотней прижимайся ко мне и не боись. И близко никто не подступит, — бросил я самонадеянно, вытащил пистолет, предохранителем щёлкнул разик-другой и снова сунул в карман. — Стараюсь всегда носить при себе.

— А что, это действительно так необходимо?

— Цеплялись уже. В последний раз — трое.

— А кто?

— Ясное дело, подосланные.

— Ну и что? — ждала продолжения она. — Дальше что?

— Дальше… Не убивать же. Сдерживал, стрелял из этого вот пистолета поверх их голов. Покуда не подоспела милиция. Подробно об этом было в газетах.

— Да, да, слышала…

— Главный в тюрягу на пару лет угодил.

От таких разговоров новоявленную мою соратницу-красотку страх ещё пуще пронял. Пришлось уходить.

На освещённой улице нет-нет ещё пройдёт прохожий, или промчится машина, даже троллейбус всеми своими огнями сверкнул. Катер — самый последний — и тот ещё успел принять нас на борт и доставить в дальний край бухты — к моему холостяцкому логову.

Организационно-агитационный или, как теперь называют, пиаровский вклад красавицы-патриотки в моё повторное избрание депутатом крымского парламента вряд ли покрыл те потери, которые я понёс из-за неё среди женской, особенно пожилой и от этого куда более ревнивой и привередливой части до этого всегда так преданных мне избирательниц. Не слишком ли дорогая цена даже за все те радости, какими смогла одарить меня такая забавная кралечка, какой оказалась Жанна д`Арк? Но при всём при том не явила собой, увы, ничего, что, как это бывает порой, вдруг свалившись нам на голову, переворачивает всю нашу жизнь. Со мной она, ничего такого не сотворила.