– То есть, – перебил бабу Шуру Морозов, – если опираться на слова свидетельницы, тогда он привел ее домой и сразу убил, пока она в милицию бегала. Если же верить словам задержанного, он привел девочку, оставил ее в безопасном, как он считал месте, а сам ушел. Около восьми в дом заявился убийца. Так?

– Молодчина! Вот и я так подумала. Еще один маленький факт. Очень косвенный, но все же. Восемь часов вечера – это очень поздно. Девушка ушла из дома около часу дня. Ее мать работала во вторую смену, ушла в тот день с работы в четыре часа дня.

– Никто не видел, во сколько свидетельница вернулась домой?

– И это тоже. Но я о другом. Подумай: маленький ребенок, полгода отроду, он же каждые несколько часов кушать хочет. Он и описаться может, и обкакаться. В то время о памперсах всяких и слыхом не слыхивали, а ребенок в мокрой пеленке вопит так, что ни о каком тайном наблюдении и речи быть не может. Теперь посчитай: с двенадцати до восьми – это восемь часов. Допустим, покормить можно и на улице. А переодеть?

– Она возвращалась домой!

– Или в другое место. Да, ее часто видели в парке, но никому ведь и в голову не приходило замерять, сколько времени она там проводит. Гуляет и гуляет.

– Значит, теоретически, она могла все выдумать?

– Ну, не сама же. Кто-то попросил ее указать на парня, кто-то научил, что и как нужно рассказать, чтобы в тот дом приехала милиция, и очень вовремя приехала. И этот неизвестный – умная тварь! Свидетельница не лгала, она просто говорила не всю правду. И самое плохое – доказать это практически невозможно.

– Ты решила найти человека, к которому она уходила?

– Да. У меня было такое чувство, что он как-то связан со всей этой историей.

– И как, удалось?

– Нет. Начальство стало нажимать, Старик меня на ковер вызвал и доходчиво объяснил, КАК по этому делу работать надо. Тогда я ему свои соображения и выложила, наивная, думала – проникнется он и помогать начнет, как же, ведь невиновный пострадать может… Рассказала «от» и «до» и сама поняла, насколько глупо все звучит. Старик меня отпустил, дескать, подумать ему надо, как дальше быть… А через два дня в моем кабинете – обыск. Я едва в обморок не упала, когда из сейфа вот такую пачку рублей извлекли! Пять тысяч! По тем временам, на них машину можно было приобрести, да еще и осталось бы. Я в непонятку уйти попробовала – куда там! И свидетель нашелся, который якобы видел, как мне конверт вручали. И пальчики мои на конверте. Конечно, они там были, я ж сама конверт этот покупала, собиралась бандероль знакомой отправить. Только кто мне поверил бы?

– А улики? Я слышал, что из дела пропали какие-то улики?

– Нож. Тот самый, которым девочку убили. Интересная вещь: ножик-то был фирменный, в Англии сделан. Очень редкая вещица, такую в магазине не купишь, мне наши эксперты сказали, будто бы такой нож вообще по индивидуальному заказу делают.

– Вы хотели выяснить, кто его заказывал?

– Смеешься? Где бы я это выясняла? В Англии? Кто бы меня туда пустил? Нет, тут другое. На лезвии, там, где оно с рукоятью состыкуется, представляешь?..

– Примерно.

– Там имя было выгравировано: «Амадей».

– А подозреваемого как звали?

– В том-то все и дело, что Колей. Николаем. И от ножа он открещивался.

– Нормальное дело, кто ж признается! И вообще, он мог по случаю его приобрести.

– Мог, – согласилась баба Шура, – но игрушка та больших денег стоила, не одну сотню рублей. Откуда у молодого специалиста, студента сельхозакадемии, такие деньги? Нож был уликой, которая могла навести на настоящий след, единственной более-менее твердой уликой в пользу парня. Она пропала, меня посадили за взятку. И все мои попытки добраться до правды выглядели на фоне произошедшего как стремление нечистого на руку следователя выгородить подозреваемого. От меня мгновенно открестились, уволили из органов, лишили всех званий… А на ТО дело поставили Вадима. Понимаешь?

– Не совсем, – честно признался Морозов.

– Кто сидел со мной в одном кабинете? Вадим. От кого я не скрывала, чем занимаюсь? От него. У кого еще, кроме меня, были ключи от сейфа и кабинета? У Вадьки. Кто мог беспрепятственно заходить и выходить в любое время? Он!

– Он вас подставил?

– Ну, наконец-то дошло! Это дело стало отправной точкой в его карьере. Точнее, два дела: первое – о маньяке, второе – об оборотне в погонах. Вадим и был тем самым свидетелем, который видел, как неизвестная женщина передала мне толстый конверт, а я ей, взамен – пакет, который достала из сейфа. На суде обвинитель предположил, что в пакете находился нож. На славе непримиримого борца с коррупцией наш Петренко взлетел выше облаков! Дело-то громкое вышло: как же, уважаемый человек – а в городе меня многие знали, – за деньги собирался выгородить убийцу четырех малолетних девочек! И удалось бы, если бы не молодой и честный товарищ. Комиссия из столицы приехала, Вадьку заметили, как он того и хотел, Старика сняли не то по состоянию здоровья, не то за идеологическую близорукость. Хотя, причем тут идеология, непонятно… Петренко же сначала мое место занял, потом полез выше и выше, и, глядишь, он уже начальник. Сука!

– И вы просто так, молча, пошли под суд? – Зная боевой, настырный характер Александры Денисовны, Морозов в это не верил.

– Сначала сопротивлялась, еще как. Я-то сразу сообразила, в чем тут дело, и Старик мне верил, собирался собственное расследование провести. Кто бы знал, чем это могло закончиться? Спустя неделю после задержания ко мне в камеру пришел Петренко.

– Вадим?!

– Я тоже удивилась. Я – подозреваемая, он – свидетель. Мы могли общаться лишь в присутствии следователя, ведущего мое дело, а тут Вадька просто так объявился. Причем не один. Парадокс судьбы: я так хотела найти человека, который стоял за всеми этими нехорошими делами, и вот, пожалуйста, он сам ко мне пришел. А я ничего и поделать не могу… Не могла… – Баба Шура засмеялась неприятным ломким смехом, похожим на сиплое воронье карканье.