Эти странные детали, как впрочем, и то, что ни один участок кожи шапитшталмейстера, получалось, не был открыт белому свету, отнюдь не занимали зевак, завороженных действом.

– Пятый, что ты копаешься, как беременная медведка?!
– он вдруг крякнул от досады и подбежал к рабочему, пытавшемуся поддеть запутавшийся кусок ткани чем-то наподобие вилки на длинной рукояти. Начальник быстро расправил ткань, оттолкнув рабочего. Неожиданно тот потерял равновесие и неловко завалился на спину. Толпа обрадованно загоготала. Цирк начался еще до приезда артистов!

Мало кто обратил внимание на то, что при падении у рабочего неожиданно вывернулась и с хрустом оторвалась ступня, заклинившаяся под днищем ящика... но кровь не хлынула рекой, и сам бедолага не взвыл от боли, а шапитшталмейстер быстро и незаметно приставил ступню обратно к культе, несколько раз резко крутнул ее туда-сюда и пристукнул пару раз для прочности кулаком по пятке - металлический "кланг-кланг" при этом утонул в смехе зевак.

"Пятый" как ни в чем ни бывало встал и принялся за работу.

Но все эти детали не ускользали от внимания мальца, что читал поутру афишу у моста. Он подмечал и нанизывал, словно бусинку, каждый необычный, по его мнению, факт на нитку сомнений. Все это было слишком невероятным...

Когда рабочие установили последнюю растяжку, глазам публики открылся внушительных размеров шапито. Он доминировал над барахолкой, сразу ставшей невзрачной. Толпе казалось, что тень от него укрывает даже здание цирка Туцци на противоположной стороне широкой улицы...

Тот же наблюдательный постреленок несмело приблизился к шатру и осторожно погладил старую, изморенную погодой кожу шапито. Ему показалось, что под его прикосновением та завибрировала, словно живая.

Он отдернул руку, потом присмотрелся к одному из многочисленных лоскутов, нашитых на стенку... и отпрянул, охнув от ужаса.

Лоскут был куском человеческой кожи. Ближе к краю его малец разглядел едва пробивающуюся сквозь наслоения грязи татуировку: череп и скрещенные под ним кости.

"Жизни нет", непослушными губами прошептал он слова надписи под татуировкой. "Цирк вечен"...

***

Конь под Федькой гарцевал и ярился. Разноцветные ленты, вплетенные в гриву, нити жемчуга на пястьях, седло с вызолоченной передней лукой и малиновая бархатная попона на крупе делали скакуна почти карикатурным. Почти - потому, что он вёз комбрига Первой Бригады РПАУ, одного из самых известных сорвиголов Махно, Федора Щуся.

Федька и двое контрразведчиков, Гаврила Троян, один из самых близких батьке анархистов, и Петро Василевский, начальник спецотдела по "эксам" (экспроприациям) РПАУ, ехали "проведать" циркачей.

Федька любил вычурность.

Кроме гусарского доломана Сызранского Полка и бескозырки, которую он чтил оберегом, на поясе у него висели кольт-длинноствол и шашка дамасской стали с богато инкрустированной камнями рукоятью, а на плечевом ремне, на груди - кинжал-мизерикорд, которым он владел так же хорошо, как и приемами джиу-джитсу.

Жизнь Федьки была на зависть многим яркой и удачной. Детство свое ему не помнилось: где-то в возрасте трех лет от роду ударила его копытами дурная лошадь в кузне у соседа, да так, что переломала мальцу ребра и отшибла память. Родители свезли доходягу в Екатеринослав, в клинику к известному доктору... и на обратном пути вышла с ними беда - погода была плохой, и лодка-перевоз через речку Самару затонула. Не спасся никто...

А пацаненок тем временем был чудо-доктором прооперирован, и через несколько месяцев полностью оклемался, только не помнил отца-матери, что и к лучшему было. Взяла его к себе медсестра из госпиталя и вырастила как своего. Работать Федька начал рано, подмастеровал, потом ходил с подводами за рудой на юг. Чуть после двадцати забрили его во флот. "Иоанн Златоуст", его броненосец, славился революционно-анархическими взглядами команды, и когда пришел бурный семнадцатый, Щусь вернулся на Украину уже как активный участник "Черной Гвардии". Махно крепко любил отчаянного матроса, кудрявого черноусого красавца, быстро продвигал его по чинам и доверял, как доверял только немногим в своем окружении - а батька был известен своей подозрительностью.

Только Федьке мог он доверить тайну такой важности.

В принципе, Федька сам натолкнулся на нее, и батьку ввел в курс дела сразу же, что тот и оценил, наказав Щусю этой "справой керувать", управлять делом.

...В 1918 году партизанский отряд Щуся воевал против варты гетмана Скоропадского на Киевщине. В декабре, перед самым приходом в Киев войск Директории, один из его осведомителей в городе сказал, что у него есть важное сообщение.

Снежной ночью, обходя разъезды Директории, Федька и два его верных друга пробрались в Киев. Осведомитель провел их в особняк, принадлежавший барону Шварценштайну, послу Германии, на Драгуновской. Барон и посольство уже дали деру из Киева.

В тайнике, в подвале особняка, опешившие анархисты увидели десяток ящиков, похожих на гробы.

– Ты меня за этим сюда притащил, потрох сучий? Я шо, трупаков не бачил? Ты шо удумал, падла... Свести меня со свету ни за понюх? За мной гетьманяки толпами ходють...
– шипел Федька, накручивая на кулак воротник осведомителя; его умение удавить человека в секунду-другую было известно всем, кто был в окружении Щуся, и посеревший лицом филер уже было простился с жизнью, но тут Федька подумал, что ради того, чтобы придушить несчастного оседомителя, не стоило бы рисковать и переться в Киев...