Приторная клубничная гадость меня опьянила и я вдруг осознал себя бессмертным. Странное такое представление о собственном мелком тленном существовании. Я даже засмеялся, ощущая на губах сладость вечной жизни. Теперь знаю, что такое смерть, и поэтому никаких иллюзий больше не испытываю. Хотя есть надежда, что грубая, как шинель, шкура спасет от неприятности кормить собой прожорливую подземную фауну - кормить в обозримом будущем.

В армию мы призывались втроем: Жигунов, Мамин и Седых. Служить ушел только я. У Венички врачи обнаружили плоскостопие и нарушение функций мочевого пузыря всего за тысячу $, а Славка вместе с родителями убыл под кипарисы жарких Майями-Бич. Тогда мы смеялись друг над другом. Первый из нас был безнадежным романтиком и дуралеем, второй ходил богатеньким плоскостопным писюком, третий оказался самым умным, вернее, его родители...

– Славик, чтобы жизнь твоя в пластмассовом ведре, - пили мы за будущего гражданина Америки, - была, как в сказке.

– А вы тут, в цинковом, - желали нам, - держитесь.

– Хип-хоп!
– верили в свое фартовое грядущее.

Шумный приход Мамыкина отвлекает от пустых мыслей. Ну как, аника-воин, готов к труду, и радостно потирает руки. К какому труду? Ну привет, мой свет, возмущается друг, прочисти, Димыч, мозги светлой и вспомни день вчерашний.

Совет был кстати: не покидало ощущение, что по мне всю ночь тюзил траками Т-90. Мы хватили грамм по сто и мир приобрел более радужные оттенки.

– И что вчера?
– поинтересовался я.
– Ничего не помню, правда. Раечку помню и её стриптиз на столе помню, а больше не помню.

– Ну ты, служивый, даешь, - возмутился Веничка.
– Кто вчера всем плешь проел: хочу работать-хочу работать.

– Работать? Зачем?

Мой товарищ в лицах напомнил, что я был неприятно настойчив и, напиваясь, как свинья в тельняшке, успел измучить всех требованием трудоустроить на хлебное местечко, где бы добрая копейка в карман катила и душу не воротило.

– А?
– припомнил свои мутные требования по трудоустройству.
– И что?

– Как что? Вперед - в частное охранное агентство "Олимп"! Там у меня дядька работает. Камень-Каменец, что кремень, ему солдаты хорошие нужны.

– Камень-Каменец?

– Это такая фамилия, Дым, - объяснил.
– Не бойся, не обделит солдатика.

– Э, нет, - запротестовал я.
– Никаких подвигов по защите частного капитала. Это добром не кончается.

– Ты про что?

– Не хочу быть бобиком, Мамыкин.

– А кем хочешь быть?

– А черт его знает, - признался и предложил выпить, чтобы просветлить мысли до состояния воздушных потоков.

Без промедления мы использовали родную в качестве смазки для скрипящих от напряжения мозгов и скоро повели поиски в нужном направлении.

– Вот скажи честно, Жигунов, чего ты больше всего любишь?

– Родину, - отвечал я не без пафоса, - а что?

– Не-не, мы её все любим, а вот чего ты хочешь?

– Сейчас или вообще?

– Ну... вообще, - и круговым движением руки чуть не сбил бутылку со стола.

– Чтобы не было войны, - твердо ответил я.
– И не махай крылами, не птица.

– Курица - не птица, баба - не человек, - вспомнил мой друг.

– Вот её и хочу, - потянулся от удовольствия жизни.

– Кого?
– удивился Мамыкин.

Я посмеялся: эх, Венька-Венька, прост ты, как залп "Шилки", накрывающей метеоритным смертоносным дождиком двадцать га с гаком. Не обращая внимания на мое легкомысленное состояние, Мамин задумался.

Дружили мы давно и были как братья. Правда, Венька был мал ростом, конопат и отличался иезуитским умишком. Видимо, природа решила наградить его хитростью, чтобы компенсировать хилые мышцы на декоративном скелете. Подозреваю, и дружить начал он по причине корыстной: я рос крупным бэбиком, а увлечение спортом формировали фигуру в решительную, способную всегда постоять за себя - и не только за себя. Любил пошкодничать Мамыкин, вот в чем дело, и в случае опасности...

После мы выросли и я заметил, что моему другу ужасно нравятся женщины с волосатыми ногами. Волосатые ноги, утверждал мой товарищ, признак темперамента и аристократизма. Когда встречал на улице женщину с волосатыми ногами, как у бразильской обезьянки, то его плебейская плоть бунтовала и он покорно брел за породистой аристократкой, нюча:

– Ну дай, ну дай, ну дай!

Он страдал от женщин, он их любил и ненавидел, раб щетинистой растительности на их ногах.

И я его хорошо понимал: однажды в гарнизоне мне встретилась такая затейница, она была повариха и патриотка, и выстригла там, где выше, пятиконечную звезду. И регулярно спрашивала, лежа на столе для резки мяса: надеюсь, тебе приятна моя звезда? (Хотя, признаться, использовала совсем другое словцо, но близкое по звучанию.) И я был вынужден хрипеть в ответ: да, мне приятна твоя звезда...

Потом патриотичная повариха вышла замуж за офицера Сосновского и отправилась вместе с ним защищать пограничные сосновые рубежи нашей родины. Со своей остроконечной звездой, думаю, она была так кстати.

– Есть контакт!
– вскричал баловник судьбы, возвращая меня в прекрасное настоящее.
– Как сразу не догадался, дурак!

– А в чем дело?
– занервничал я.
– В бандиты не пойду, предупреждаю.

– Не мельтеши, Митек, мысль пугнешь, - и потянулся к телефону.
– Будет работа, - утверждал, - по твоему, так сказать, основному профилю.