Времени никто не замечал, про комендантский час никто и не вспомнил. Тем более что его не очень-то и придерживались. Если б не Игнатиха, до утра бы бесились. А ее стало клонить ко сну: старое тело требовало отдыха. И часов в двенадцать ночи бабка встала с печи. Вышла на середину хаты, посмотрела в одну сторону, в другую, в третью, раскланялась. И все поняли: Игнатиха просит расходиться.

С шумом высыпала молодежь на заснеженную морозную улицу.

И никто не заметил, как и откуда появился среди них староста Дородных.

— Вот они где! — закричал он. — А комендантский час для вас, значит, не писан! Ну, погодите у меня! Так: Катька Горбачева, Дашка Алутина, Мишка Заугольников, Колька Чуканов, Галька Тарубарова…

Спохватились — кинулись врассыпную. Но было уже поздно. Многих староста узнал.

На другой день Дородных разослал повестки — тем, узнанным. Предлагалось явиться в комендатуру со сменой белья и трехдневным запасом продовольствия.

Что тут началось!

Плач.

Паника.

Смятение.

Одни родители причитали:

— Это ж на тот свет провожаем!

Другие успокаивали:

— Разве у кого подымется рука сгубить таких молодых? Поработают — вернутся.

Те, кого беда не коснулась, потихонечку советовали:

— А вы этого, Дородных, ублажите…

— Ублажишь его… Вон Горбачевы попытались. Так он из хаты выгнал: «Вы за кого меня считаете?»

Дашина мать с отцом, однако, тоже решили попробовать, откупиться. Ну, выгонит Дородных, рассудили, хуже не будет. А вдруг да клюнет.

И Макар пошел точить нож — резать последнюю овечку. Даша как узнала об этом — к отцу. Схватила его за руку:

— Сами с чем останетесь? Не меня одну угоняют — многих. Уцелеем как-нибудь. А у вас — вон сколько ртов.

Но Макар медленно отстранил дочь, непривычно холодно сказал:

— Это не твоего ума дело.

И направился в закутку.

Назавтра рано утром, когда еще не рассвело, Макар был уже в Болотном. В мешке у него лежала свежая тушка овцы, в кармане полушубка — бутылка самогона.

Лампа в хате старосты уже светилась. Макар тихонько поднялся на крыльцо (мешок перед собой держал), постучал в дверь костяшками пальцев.

— Кто там? — послышался хриплый мужской голос.

«Сам», — узнал Макар. Кашлянул.

— Свои. Алутин, Макар.

Звякнула щеколда.

— Чего в такую рань принесло? — Дородных был на голову выше Макара. Он пощипывал бороду. — Заходи.

Макар протиснул впереди себя мешок. В сени. Тут и прислонил его к какому-то коробу.

Дородных медленно пятился назад.

— А это что?

Макар замялся:

— Кхе. Да так. Понимаешь: зарезал овцу. Она у меня пуда четыре весила — здоровущая такая. Думаю: куда мне, кхе, одному столькя? Дай, думаю, поделюсь…

Макар боялся поднять глаза: а вдруг его бессовестная брехня разгневает Дородных.

Макар потянулся к карману полушубка.

— А это, кхе, под свежину. — Вытащил бутылку и положил ее на мешок: пробка была надежная.

Дородных с минуту наблюдал за Макаром, молча ухмылялся в густую бороду:

— Ну и прохвост ты, Макар Алутин! «Куда одному столькя?» Если б одному… А то пятеро у тебя, кажись… Ну, ладно. Чего же ты хочешь? — спросил, хотя уже смекнул, чего Макар хотел. — Чем прикажешь отблагодарить?

У Макара отнялся язык. Как ученик-двоечник у доски, он переминался с ноги на ногу, проклиная себя за неумение обходительно да незаметно изложить свою просьбу. Наконец брякнул:

— Как бы, кхе, дочь освободить от угона…

Сказал и враз почувствовал облегчение: ничего тяжелее не было для него в жизни, чем слова унижения. И вот они сказаны.

Дородных почесал за ухом. Уже второй проситель из Карасевки пожаловал. Горбачевых он отладил: не посылать же свою дочь вместо ихней Катьки. Теперь этот вот, Макар. Мужик он вроде неплохой, до войны бригадиром был. Помнится, лошадь давал без всякого магарыча: и торф перевозить, и пахать, и даже за внуком в больницу. Это с одной стороны. А с другой… Почему Макар не захотел старостой быть? Предлагали ведь ему. Значит, боится возвращения красных. Значит, если они и взаправду вернутся, то он первым на меня пальцем укажет: «Этого расстрелять, этот в Германию молодежь угонял…»