Пожалуйста, пусть это снова произойдет. Пусть это случится сегодня, прямо сейчас, сию минуту. Даша медленно подошла к бабушкиному трюмо и положила руки на канделябры, словно приникая к старому, надежному другу. Упала разгоряченным лбом на стекло, надеясь ощутить его успокаивающую прохладу. Но зеркало снова оказалось теплым, пальцы ее соскользнули в туманную пропасть, голова закружилась, и, облегченно вздохнув, Даша шагнула в сонную темную глубину…

…ощутила обволакивающую ее тело мягкую прохладу и поплыла – сначала задевая пальцами ног илистое дно и круглые гладкие камушки, потом все свободнее и свободнее – туда, вдаль, за серебристой лунной дорожкой, за неведомым счастьем, за дальней мечтой. Соленые морские брызги освежали лицо, легкий бриз, дувший, кажется, прямо в сердце, прояснял усталые мысли, и Даше казалось, что она сможет плыть так долго-долго, до конца жизни, не сожалея о прошлом и не тоскуя ни по ком из оставшихся в той жизни друзей.

Какая жизнь! Какие друзья?.. Ах, не было ничего, ничего, кроме Даши, и ветра, и неги – ничего, кроме великолепного, всепоглощающего одиночества. Впереди мелькали огни маяка, покачивались на волнах разноцветные буйки, и она вдруг поразилась тому, как отчетливо и ясно – кажется, на много миль вокруг – видит она окружающее пространство. Ночь и море поглотили ее, но в них не было ничего устрашающего, ничего мрачного – напротив, они были прозрачны и прохладны, словно Дашино любимое платье из органзы, подаренное когда-то Верой Николаевной. Вода глубокого чернильного цвета и воздух, сгустившийся до субстанции лепестков сирени, смывали с ее лица и тела всю боль и напряженность, все родившиеся за двадцать семь прожитых лет и еще не проявившиеся на гладкой коже морщины, все умершие надежды, и печальные отголоски памяти, и едва слышимый, едва различимый стон ее сердца, раздавшийся когда-то давно, в ту самую минуту, когда она в последний раз назвала по имени некогда дорогого и любимого человека…

Как хорошо! Даша глубоко вздохнула и перевернулась на спину. Словно всполохи молний, в небе чертили крылом белоснежные чайки – откуда они взялись здесь ночью? – точно бабушкины бриллианты в ее любимой черной шкатулке мерцали сквозь его бархатистую черноту россыпи звезд. Гремели цикады. Она не помнила, чтобы поворачивала назад, к берегу, но в эту минуту вдруг почувствовала, как ее тело мягко коснулось отмели. Даша села на песок, поджав под себя ноги и наслаждаясь звуками, и запахами, и цветом, и всеми забытыми ощущениями короткой южной ночи.

Волны набегали на берег, заигрывали с Дашиным телом кошачьими, нежными прикосновениями, и она неожиданно для самой себя заметила, что совершенно раздета. Девушка плавно поднялась на ноги, привстала на цыпочки, выгнулась, потянулась – как дикая пантера, гладкая и прекрасная, опасная своей бесстыдной естественностью, хищными инстинктами и абсолютной любовью к свободе. Потом она побрела по песчаным дюнам – сквозь ветер, сквозь ночь, сквозь обнаженную простоту происходящего – просто Женщина, такая же вечная, как Природа. Ничья пленница, не заложница собственного пола, не раба человеческих условностей, не жертва… Женщина шла по пустынному пляжу, шумело море, пахло солью и йодом.

Его фигуру на берегу она заметила не сразу. Даша брела, полузакрыв глаза, и потому почти натолкнулась на него, опустившегося на корточки и что-то чертившего на песке свободными, размашистыми линиями. Он поднял голову, и она, конечно же, сразу узнала это лицо (вот только где она его видела? явно недавно и явно недолго, но где?..) – умное, сильное, волевое и при этом странно, задумчиво нежное. Девушка не могла вспомнить ни времени, ни обстоятельств их знакомства, ни даже его имени, но твердо знала, что мужчина, поднявшийся во весь рост и стоявший теперь перед ней, ей знаком.

– Вот и ты, carissima, – спокойно и даже буднично сказал он, будто ждал ее здесь, на берегу, целую вечность и наконец дождался. – Ты совсем замерзла.

Он накинул ей на плечи невесть откуда взявшуюся накидку, теплую и просторную, и она мягко охватила Дашино тело, на глазах превращаясь в подобие туники, какие носили женщины Древней Эллады. А вот его одежду Даша, неплохо разбиравшаяся в истории костюма, определить бы, пожалуй, не смогла – нечто струящееся, легкое, не скрывающее ни единой линии мужского тела и в то же время неопределенное в деталях, крое и даже длине… Впрочем, это было неважно – важным, существенным девушке показалось его уверенное объятие, твердо поданная ей рука и дружеский взгляд: глаза в глаза, душа в душу.

– Мы знакомы? – ничуть не сомневаясь в этом, но все-таки желая большей определенности, спросила Даша.

– Ты обязательно вспомнишь меня, – ответил мужчина, помогая ей отряхнуть со ступней царапающие, острые песчинки и выводя девушку на широкую дорогу. Звуки моря погасли вдали, будто его и не было рядом, растаяли в воздухе терпкие южные запахи, и Даша вдруг с изумлением заметила, как поменялся пейзаж. Горизонты ночного пляжа, словно при смене театральных декораций, уступили место утренней равнине; справа и слева теперь простирались поля, свежей весенней дымкой зеленел в отдалении лес, а прямо у Дашиных ног начинались мраморные ступени уже знакомого ей дома с колоннами. Обрадованная, она вскинула глаза на веранду, но теперь на ней было пусто и тихо, только едва заметно шелестели листья плюща, обвивающие перила, да тихо шевелились от ветра кружевные занавеси в окнах.

Даша обернулась к своему спутнику, и уже готовый прозвучать вопрос замер на ее губах: никого не было рядом с ней, никто больше не держал ее за руку. Почему-то не почувствовав ни неуверенности, ни огорчения, ни тем более страха, девушка поднялась по ступеням и вошла в здание.

Перед ней расстилалась длинная галерея комнат, странных и непохожих как одна на другую, так и на все помещения, которые она видела в своей жизни. Явно не созданные для рядовой человеческой жизни, слишком красивые для повседневного быта, они тем не менее были заполнены людьми, словно пришедшими в гости на какой-то немыслимый раут – вечный, постоянный, неизменно меняющий лица и обстановку, но не условия существования.