Лиза. Не реви…

Юлька. Скажи на прощание: ты любишь его? Ты чувствуешь — любишь?

Лиза. Кого, дурачок?..

Юлька. Он — замечательный, Лиза, люби его, люби!..

Лиза. Юлька, я только погладилась, а ты помнешь…

Юлька(осеняет ее крестом). Я буду молиться за вас, возьми… (Надевает на нее крестик.)

Лиза(всхлипывает). Юлька, дурачок…

Юлька. Я вас люблю, вот… (Крестит Лизу.) Я вас люблю…

Лиза. Приезжай к нам, в Израиль… Приедешь, что ли? Обещаешь?.. Да ну тебя, дурачок… (Уходит.)

Тишина. Наум подходит к Модесту.

Наум. Выйди, пожалуйста.

Модест. Мм…

Наум. Очень прошу.

Юлька. Папочка…

Наум. Пусть выйдет. Мне нужно. Я прошу.

Модест(нежно касается юлькиного плеча). Я буду близко. Я — понимаю… Ничего не бойся.

Юлька. Да… Хорошо… Да…

Модест скрывается. Молчат.

Наум. Полжизни представлял себе, какой она будет, эта минута… Вот, значит, оказывается, как… Прощайте. Уезжаю. Теперь уже, кажется, точно. Теперь — навсегда. Не знаю, что говорить… Поздно, наверное, говорить… Неинтересно… Поздно… Валерия… я все равно… любил тебя больше жизни… И тебя, сын, поверь…

Юлька. Папочка…

Наум. Простите меня… Простите…

Молчат. Он медленно направляется к выходу.

Валерия(тихо). Наум…

Он останавливается. Она медленно идет к нему, берет его за руку, прижимается щекой.

Юлька(тихо). Папочка… Папочка… (Обнимает отца и мать.)

Все трое стоят, тихо плачут…

Часть вторая

И снова ночь. Но в другой стране. И кажется, что на другой планете. Комната. Полагать — гостиная. На столе грязная посуда, недоеденный кем-то ужин, пустая бутылка из-под вина. Стены увешаны картинами. Странная фантазия художника мусор на всех полотнах. Этакое вселенское мусоропреставление: люди из мусора, птицы, ползучие гады и звери; в мусорном небе солнце с луной — из мусора; дуют мусорные ветры, на мусорную землю падают мусорные дожди… Смотришь на все это — так и чудится некая мусорная симфония… Появляется Наум. Небрит и запущен. В старой майке с жирно нарисованным: «Нет!..», в потертых и драных джинсах. Мгновение стоит, прислушивается. Из другой комнаты доносится смех. Он было направляется туда, однако у двери останавливается, чего-то как будто ждет… Стоит, низко опустив голову. Вдруг быстро идет к столу, проверяет бутылку, берет какую-то еду, садится в кресло, вытягивается, ноги кладет на стол. Ест. Появляется Лиза. Обнажена. Похоже, ей нравится жить без одежды.

Лиза. Привет, мой хороший. Ты уже тут? (На ходу его чмокает.) Как знала — объявишься, дверь не запирала… (Скрывается в душевой.)

Он сидит. Не пошелохнется. Жует. Внезапно из соседней комнаты громко и фальшиво доносится пение: «Иерусалим, о, Иерусалим… о, ты золотой, о, ты прекрасный!..» Наум решительно поднимается и направляется туда, где поют, — впрочем, останавливается на полпути… Пение: «О, как я тебя крепко люблю, Иерусалим, о, ты мне освещаешь жизнь!..» Так же внезапно, как поднялся, Наум возвращается в кресло, занимает прежнюю позу. Пение: «Да отсекут мне правую руку, если я позабуду тебя, о, Иерусалим!..» Появляется Лиза. Мокрая, обернутая в огромное махровое полотенце.

Хорошо, что пришел, я соскучилась. (Чмокает еще.) Я сейчас… (Скрывается.)

Песня оборвалась. И опять Наум срывается с места, заметно, тянет его в другую комнату, как магнитом, но, похоже, нет сил, его будто парализует. Стоит, не пошелохнется. А оттуда несется смех — женский, мужской… Наум сжимает кулаки, внезапно хватается руками за голову, возвращается в кресло. Появляется мужчина. Лет сорока, по виду религиозный. Штаны расстегнуты, рубашка наружу. Улыбается, выглядит очень довольным. Увидев Наума, останавливается. Теряет улыбку. Прищурившись, строго разглядывает. Опять улыбается, заправляется.

Моше. Шалом, уважаемый!

Наум(хмуро). Шалом.

Моше. Ну-ну, вижу, свеженький… Вижу, что свеженький… А? Правильно, да? Молодец! Что, как дела? Что, все хорошо? Все прекрасно? Все замечательно? Да?

Наум(вяло и не глядя на собеседника). Да. Пошел на хуй.

Моше. Куда-куда?..

Лиза смеется.