— Господин? — раздался голос.

Скрип. Скрип. Скрип.

— Господин?

Воин не поднимал глаз от работы, хотя и сбился с инстинктивного ритма вырезания.

— Господин? Я не понимаю.

Воин медленно вдохнул, только теперь осознав, что не дышал, издавая под нос низкое монотонное бормотание, сливавшееся с гулом двигателей корабля. Этого, наконец, оказалось достаточно, чтобы он поднял голову от своей резьбы.

В темноте стоял смертный, одетый в грязную форму Легиона, с нострамской монетой на кожаном шнурке вокруг шеи. Воин какое-то время глядел на вымазанного сажей человека, чувствуя, как пересохшее горло сжимается в попытке произнести имя раба.

— Прим, — наконец, выговорил он. Звук собственного голоса ужаснул его. Казалось, будто он умер несколько недель назад, а вместо него говорит иссохший выходец из могилы.

По бородатому лицу раба прошло явное облегчение.

— Я принес воды.

Воин моргнул, чтобы зрение прояснилось, и потянулся к жестяной фляжке в руках у Прима. Он видел грязь под ногтями своего раба. Чуял затхлую солоноватость дарующей жизнь жидкости в металлической емкости.

Он отхлебнул. С каждым глотком боль в голове, уже изгнанная вырезанием, стихала все больше.

— Сколько? — спросил он. — Сколько я тут пробыл?

— Двенадцать дней, господин.

Двенадцать дней. Когда кончилась резня? Чем кончилась резня?

Он мало что помнил, кроме лицевого щитка Сайриона с вытравленными молниями, когда брат вздергивал его на ноги...

Талос повернулся к ближайшей стене, на темном железе были криво нацарапаны уродливые очертания нострамских рун. Надписи перекрещивались в явном беспорядке. Они тянулись по всей комнате, даже по палубе, вырезанные теперь уже затупившимся клинком в руке воина.

— Двенадцать дней, — произнес он вслух. Генетическое преображение лишило его способности чувствовать страх, однако в крови заструился холодный, очень холодный ручеек неуютности при виде всех этих слов, процесс написания которых он не мог вспомнить.

— У меня что-то в голове, — сказал он.— Воспоминания о том, чего не было.

Приму было нечего ответить. Талос этого и не ждал. Он уже отвлекся — руны были и на его броне. В большинстве не было никакого смысла, но к бессмыслице примешивались имена его братьев.

Имя сержанта Анрати было жестоко выцарапано над руной, означающей «возвышенный».

Одна из фраз отозвалась в чувствах, когда его черные глаза прошлись по ней. Предложение, которого ему уже никогда не забыть. Там, неровным и детским почерком, были написаны по-нострамски четыре слова.

Проклятье, гласили руны, быть сыном божьим.

Крис Райт

БРАТСТВО ЛУНЫ

[Начало записи.]

Я – Торгун-хан из братства Луны и орду нойон-хана Джемулана. Это мое свидетельство под присягой.

>Расскажи мне, где это началось.

На Хелле?

> Нет, до того. Ты говорил, что тебя прикомандировали к другому Легиону.

Хорошо.

> Ничего не утаивай.

Думаешь, я стал бы пробовать?

> Кое-кто пытался. Я бы этого не советовал.

Это случилось на переломе эпох. Тогда у нас было больше свободы. Мне говорят, что все изменилось на Улланоре, и ко времени вызова в систему Чондакс, были предприняты попытки укротить нас. Но в тот момент нам так не казалось.

Я со своим братством отправился на операцию по повторному умиротворению равнинных миров Уржа, завоеванных двадцатью годами ранее. Легион покинул их слишком рано, и Империум не успел глубоко пустить корни. Задание не было трудным – мы действовали самостоятельно, имея в распоряжении пятьсот рысаков и единственный фрегат для их перевозки – но необходимость в нем никогда не должна была возникнуть.

Братство справилось за три месяца. Это была карательная экспедиция, и у противника не оказалось желания долго сопротивляться. Мы снова подняли имперское знамя над столицей системы и вызвали Армию для восстановления контроля. Со мной был Хаким, хотя я не очень хорошо его знал. К тому времени мы служили вместе возможно… два года? Не более того. Назначение увлекло его больше меня, и я оценил его рвение. Как и большинство воинов братства, мы оба были терранцами, что способствовало согласию в наших рядах.