– Скоро посадка.

– Ты меня слышишь? Скажи ему, что я не имею претензий к Эссе. Пусть отпустят его, слышишь? Скажи ему!

Я беспомощно оглянулась. Схватила листок бумаги со стойки регистрации, села на корточки и размашисто написала заявление, что не имею никаких претензий к Эссе, и что все произошедшее – это недоразумение, недопонимание, и что я снимаю все обвинения.

– Ади, так пойдет?

Она взяла листок из моих дрожащих рук. Показала представителю мэрии. Тот пожал плечами. В его взгляде я прочла оттенок непонимания и презрения.

– Но я не знаю, мадам!

– Рената, беги, сейчас закроют посадку, – улыбнулась Ади.

Мудрая Ади. Она знала свой народ. Она знала, что надо делать. Работник аэропорта схватил меня за руку и потащил к трапу самолета. Я пыталась вытянуть шею и разглядеть в окошко Ади, но так и не смогла увидеть ее за мутными стеклами окон аэропорта.

Самолет летел низко, так низко, что я легко могла разглядпеть знакомые улочки, деревья, крыши хижин в окружающих деревнях. Не думаю, что найду в себе силы приехать в Зиганшор еще раз. Не думаю, что смогу для себя объяснить все произошедшее понятным мне языком. Не думаю, что смогу понять себя до конца в этой истории. Не уверена, что смогу продолжать верить в возможность того, что когда-либо все народы смогут понять друг друга, что есть еще возможность всех примирить и понять. Всем помочь. Нет, это невозможно. Поэтому есть они и есть мы. Нам предстоит жить и прощать, в том числе самих себя. Предстоит учиться любить, в том числе самих себя. Предстоит пытаться быть счастливыми. А им предстоит всегда жить так, как они считают нужным, оставаясь для нас другой планетой.

Я смотрела на знакомый пейзаж через иллюминатор самолета. Деревья и хижины становились все меньше и меньше, растворяясь в голубой низине. Я откинулась на спинку сиденья и беззвучно заплакала. Я знаю одно, что я плакала бы совсем по-иному, если бы не написала этого заявления. Пусть я и бывший, но – врач. Главное – не навредить.