«Правильно мы поступили, направив на фронт и наших людей. В оставшееся до съезда время важно создать в частях и соединениях как можно больше большевистских организаций. К съезду мы должны прийти во всеоружии, иначе борьбу за массы можно проиграть».

Михайлов словно забыл о присутствии Гарбуза, история, связанная с ним, отодвинулась на задний план. Наконец спохватился, но делать нечего, Гарбуз пришел и надо разобраться с ним.

— Скажи мне, товарищ Гарбуз, — Михайлов решил действовать напрямик, — почему ты не выполнил партийное поручение и отпустил Чарона?

Лицо Гарбуза начало быстро бледнеть. Очевидно, он ожидал разговора на любую тему, только не на эту.

В кабинете наступила тягостная тишина. Михайлову было тяжело вести этот разговор, и сейчас он ждал, что старый товарищ несколькими словами рассеет все подозрения. В глубине души Михайлов надеялся, что Гарбуз каким-то образом упустил Чарона и сейчас все объяснит, признает свое малодушие, проявившееся в том, что он струсил и не сообщил о побеге приговоренного к смерти шпика и провокатора. Но время шло, а Гарбуз молчал.

— Чего молчишь, Иосиф?

— Не знаю, как тебе объяснить, Михаил... Понимаешь, уже год, как я начал мучиться сомнениями...

— Не понимаю, — холодея от дурного предчувствия, глухо проговорил Михайлов.

— А чего здесь не понимать? Я думал, что мы сможем прийти к власти и удержаться не путем насилия, а по воле народа. Скажу тебе не таясь: я и сейчас так думаю. Голосованием, путем победы на референдуме... Но с оружием, через смерть? Нет, я против этого. — Гарбуз поднял глаза. — Вот поэтому я и отпустил Чарона. Ты прости, с этими оправданиями я обращаюсь к тебе как к товарищу, а не как к члену партии.

Михайлову нужно было немало сил, чтобы в глаза Гарбузу смотреть спокойно и твердо. В душе его бушевала буря. Перед ним сидел человек, с которым он дружил много лет, переносил тяготы ссылки, делил невзгоды и радости революционной борьбы. Казалось, не только мозг их, но и души, сердца были едины. И вот...

«Не сон ли это? — мелькнула и тут же исчезла мысль. — Нет, не сон, а страшная реальность. Имя ей — заблуждения человека».

— Значит, Чарона ты отпустил намеренно?

— Да, если можно так сказать.

— А ты не думал, что Чарон снова возьмется за старое? Будет отправлять наших товарищей в ссылку, тюрьму, даже на смерть?

— Он мне дал честное слово...

— Честное слово! — перебил его Михайлов. — Разве ты забыл, что такое честное слово жандармов, их шпиков?! Ты ли это, Иосиф? Я словно впервые вижу тебя.

— Я сказал: уже год, как я по-новому размышляю о смысле революции...

— Так вот что я тебе скажу: твои размышления или бред сумасшедшего, или мысли врага нашей партии. — Михайлов сделал паузу, тяжело вздохнул и продолжал: — Мне казалось, что ты во всем разбираешься прекрасно, и сейчас, не скрою, я в затруднительном положении: как тебе возражать? Одно скажу: хорошо бы прийти к власти и удержать ее мирным путем. Но ситуация не та. Ты что, не помнишь, как на мирные манифестации народа царь и буржуазия отвечали свинцом и виселицами? Ты и сам оказался в сибирской глуши не за то, что убил кого-то или украл, а только за то, что возражал, да, мирным путем возражал против власти царских сатрапов. И еще: мы, большевики, не рвемся к власти, а лишь исполняем волю трудового народа. У него, у народа ты спросил, как должно относиться к его врагам? Вот так-то... Подумай над этим, мы еще поговорим подробнее. Я благодарю тебя за откровенность, ну а что касается «честного слова» Чарона, то пусть тебе будет известно, чего оно стоит: он еще с двумя бывшими жандармами пытался убить меня и Соню. Может быть, случайность, что убит он сам. Говорю об этом, чтобы ты подумал о своем «милосердии». А теперь иди, мне надо работать. — И Михайлов придвинул к себе кипу бумаг.

7 апреля зал минского городского театра забит до отказа. На первый фронтовой съезд прибыло тысяча двести делегатов, свыше ста человек присутствует в качестве гостей. Михайлов, сидя за столом президиума, краешком глаза рассматривает своих соседей. Слева, почти в середине первого ряда, сидит чопорный Родзянко, рядом с ним — улыбающийся Церетели и хмурый Чхеидзе. Михайлов чуть повернул голову левее — в поле зрения попали Скобелев и Гвоздев. Оба внимательно прислушиваются к тому, что шепотом говорит им главнокомандующий Западным фронтом ярый монархист генерал Гурко.

«Хорошенькая компания», — подумал Михайлов, разворачивая переданную ему записку. Сразу узнал почерк Мясникова: «Миша, среди делегатов очень много крестьян. Как ты смотришь на то, чтобы тебе выступить с приветствием?»

«А что, пожалуй, прав Мясников. Нельзя упускать момент».

Михайлов направил председательствующему записку с просьбой предоставить ему слово и стал ждать. Выступающие сменялись один за другим, и вот наконец:

— Слово для приветствия предоставляется председателю исполкома Совета крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний, начальнику Минской милиции, большевику Михайлову.

Михаил Александрович, направляясь к трибуне, пробежал глазами по первому ряду президиума и невольно еще раз подумал: «Однако ж сколько враждебных типов приехало на съезд...»

Прежде чем начать говорить, он окинул взглядом зал. Серые шинели, внимательные, напряженные лица. Большинство солдатских делегатов знало его — страстного агитатора-большевика.

Начал с того, что передал участникам съезда горячий привет от крестьян Минщины, а затем заговорил о том, ради чего поднялся на трибуну: