Энджи выхватила у меня микрофон, а потом им же и ударила. Вот это я почувствовал. Она нанесла мне ощутимый удар в скулу, а затем, когда одна рука инстинктивно поднялась, впечатала его мне в затылок.

Ловкость? Не она ранит людей. Это делает отсутствие милосердия.

К тому же, я заслужил быть избитым. Я заслужил все, что она делала со мной.

Я убил его, я убил его, я убил его.

— Ты мудак! — заорала на меня Энджи, и она не ошибалась, даже если не брать во внимание Виктора. Она снова ударила меня микрофоном.

Ти подошел ближе, но не для того, чтобы помочь — чтобы заснять момент.

Энджи навалилась на меня всем телом. Она не была особо крупной, но правосудие и физика были на ее стороне. Мы оба, падая, покачнулись назад на установку Лейлы. Надо мной было голубое небо, краешек крыши Шейлы и как минимум две камеры, а сейчас ее лицо закрыло все это…

Она все еще пахла тем же шампунем, что использовала, когда мы встречались, когда Виктор был еще жив, и я никогда не ненавидел себя так, как в этот момент, даже в самых темных и отвратительных помойках, куда я опускался в каждом своем туре.

— Энджи, — сказал Джереми так остро, как только я когда-либо слышал от него. — Энджи, прекрати.

В мою спину вонзилось что-то жгучее, как будто меня разрезало надвое тарелками. Я почувствовал привкус крови. Ей надо было ударить меня посильнее, потому что я до сих пор все чувствовал.

Я не мог перестать видеть в Энджи отражение лица Виктора. То, что я причинил им обоим никогда не исчезнет.

— Энджи, — снова сказал Джереми вне поля моего зрения. — Подумай, что ты делаешь. Это телевидение. Запись останется навсегда. Это не выход.

Лейла нависла надо мной. Она схватила мою руку и подняла меня. Она не сказала «Что посеешь, то и пожнешь». Она спросила: «Ты в порядке, чувак?».

Я стоял посреди ровного газона Шейлы и неожиданно понял, что там не было сцены. Только кучка пьяных людей, стоящих перед старым домом. Бывшая девушка, выглядящая побежденной, с окровавленным микрофоном в руке. Я вытоптал участок травы, прыгая вверх-вниз, когда пел. Я посмотрел на него, на Энджи, а потом на Шейлу. На лице все еще ощущалось тепло, и из того, как она на меня смотрела, я догадался, что у меня ужасное кровотечение. Но я все равно больше ничего не чувствовал.

— Прости, я испортил тебе газон, — сказал я. — Скажи следующей группе, чтобы подложили ковер или какое-то другое дерьмо.

Она сжала ладони.

— Нам позвонить копам? 911?

Энджи просто уставилась на меня. Микрофон висел в ее руке. Она сказала:

— Ты разрушил его.

Затем она уронила микрофон и пошла в толпу.

Казалось очевидным, что это означало конец выступления, но мысль о том, чтобы разбирать все эти штуки и искать способ, как вернуть их обратно в мустанг неожиданно показалась огромной кучей неприятностей. Найти Мустанг казалось огромным квестом. На концерт тебя несет волной, но когда она прибивает тебя к берегу шоу, нет другой такой же волны, чтобы отнести тебя обратно, особенно когда твои коленки подогнулись и ты чувствуешь как все твои зубы плавают во рту. Когда ты не видишь ничего, кроме своего мертвого барабанщика и каждой девушки, с которой ты переспал и ненавидел себя за это утром.

Шейла все еще говорила о копах, но я не знал, чем еще они могут помочь, кроме как отыскать машину. Я слышал свое сердцебиение у себя в затылке или, может, в виске. Все еще слышался голос Джереми, плавный и спокойный, повторяемый Лейлой.

Я должен был бы подумать о том, как бы аккуратно свернуть этот выпуск, но догадался, что они наверняка сделают из этого удара что-то грандиозное.

Камера Ти смотрела на меня. Я сказал ей:

— Конец.

Это лучшее, что я мог сделать. Холмы и долины. Мой мозг спрятался в тени горы, на которую я взобрался, а затем упал с нее.

Джереми взял мою руку.

— Коул, — сказал он, — давай же, чувак, — он посмотрел на Ти. — Ты снял здесь достаточно. Выключай.

Глава 41

 КОУЛ •

Джереми вел свой старый пикап, а я сидел на пассажирском сидении, упираясь головой в дверь. Мы не говорили. Я все равно был охрипшим.

Он жил в доме за Голливудскими Холмами. Даже несмотря на то, что географически это было не очень далеко от города, но казалось, будто это другой штат.

Узкие улочки, взвивающиеся по холмам, наполненные почтовыми ящиками, растениями юкка, апельсиновыми деревьями, пыльными пикапами и БМВ. Вместо домов были убогие хижины родом из двадцатых, столетние обитатели старого Лос-Анджелеса.

Улицы становились все более узкими и крутыми, а повороты — все более непредвиденными до тех пор, пока мы наконец не прибыли в место, которое Джереми делил со своей девушкой. Светло-зеленый дом был низко посажен и покрыт решеткой. Эвкалиптовое дерево, что росло рядом, слилось в единое целое с домом, что казалось вполне подходящим для Джереми. Пыльный и ужасно побитый мустанг столетней давности был наполовину загнан под металлический навес.