— Ваши генетические материалы, — ответила я. Моя кожа как будто гудела. — И у меня уже это есть. Так что спасибо. Поздравляю со скорым расставанием. Ну, официально. Я ушла.

— Это неприемлемо, — объявил мой отец. Он был прав, но не оставалось ничего, кроме как принять это.

— Изабел… — сказала моя мать, но я уже ушла.

Глава 29

 КОУЛ •

В тот день акустическая версия «Пробела» прокладывала свой путь через Интернет, как и мы прокладывали свой путь через «Воздушные Поцелуи» — трек, который я решил попробовать записать в этот раз. Мне пришлось переделывать текст на месте — он, в любом случае, лучше звучал с женским вокалом, но некоторые отрывки подразумевали меня, когда я писал это, и я не хотел слышать, как Магдален поет об Изабел, даже если об этом было известно только мне одному. Когда остальные прервались на ланч, я сидел, надев наушники, воткнутые в Корг[31], и писал совершенно новый мост. Я записывал и перезаписывал пульсирующее сердцебиение своего синтезатора. Я заставил Лейлу записывать, перезаписывать и перезаписывать ее барабанную партию, что она сделала без жалоб или восторга. Джереми молча наблюдал первые несколько часов, а во время четвертого написал басовый риф, который заставил нас всех заткнуться. После этого Магдален ворвалась в кабинку и, лаская микрофон, записала вокальную партию, которая заставила нас всех зашуметь.

Она была ужасно пьяной.

Два года назад я бы тоже был.

Каков способ, Бейби?

Потом, когда два паренька Магдален сводили припев, она открыла одну из массивных дверей, чтобы мы все не умерли от отравления угарным газом, и мы катались на ее красивых автомобилях по кругу на складе, а потом на огражденной цепью парковке.

Солнце поднялось вверх, а потом, пока мы работали, каким-то образом спустилось вниз. Весь день был потрачен на микрофон. Пыль кружилась в воздухе большими, душащими облаками, все они были оранжевыми и фиолетовыми в закате, на фоне склада и голубых автомобилей все было красивым, промышленным и апокалиптическим.

Возможно, в эпизоде был всего один фрагмент. Завидное и прекрасное чрезмерие, хорошая музыка и красивые люди.

Как только я сел в автомобиль номер четыре или пять — Ниссан GT-R или что-то плоское в форме рта — Магдален забралась на пассажирское сиденье рядом со мной.

— Поезжай вниз по улице и обратно. Посмотри, на что она способна! — закричала она, указывая на идеально ровную дорогу, пролегающую перед ее складом.

— Вернемся через две минуты, мальчики!

Затем она повернулась ко мне и сказала:

— Разбей ее, малыш.

Я не знал, что это было, но явно не Сатурн, что уже было прекрасно.

Я выжал газ до упора. Прямо перед тем, как мы вылетели на длинную прямую дорогу к аэропорту, Магдален сорвала свой микрофон и выкинула его в окно. В зеркале заднего вида я наблюдал как он прокатился по гравию, а затем исчез из виду.

— Вандализм, — с беспокойством заметил я. — Бейби это не понравится.

Когда стрелка на спидометре поднялась, а склад исчез в облаке пыли, она произнесла грязным и сексуальным голосом:

— Наслаждаешься своей клеткой?

Двигатель взревел. В зеркале заднего вида я заметил операторов, которые вышли, чтобы снять наш небольшой побег.

— Какой еще клеткой?

— Той, в которой ты ходишь под их пристальным наблюдением. У меня для тебя кое-что есть, — сказала она. — Когда мы уберемся из их поля зрения.

Я налажал с переключением передачи. Что, черт возьми, я вообще знал о вождении? И что, черт возьми, это вообще был за автомобиль? Мы уже мчались на скорости 8000 миль в час, и я был вполне уверен, что включена только третья передача, а впереди оставался совсем короткий участок дороги.

— Если ты о наркоте, то я чист, моя дорогая.

Дорога заканчивалась обширной парковкой. Прежде, чем я успел нажать на тормоза, Магдален потянулась и врезалась в парковочный столб. Машина тут же закружилась. Всего на секунду мы были невесомы. Это была жизнь и смерть, ступор и движение одновременно. Автомобиль занесло в сторону, руль беспорядочно крутился, но там не было ничего, во что можно было бы врезаться.

Хаос без последствий.

Магдален отпустила тормоз. Машина с рывком остановилась. Мы посмотрели туда, откуда приехали. Пыль клубами следовала за нами.

— Я — величайшая, — заметила Магдален. — Коул, ты никогда не был чист.

— Я не употребляю, — сказал я, когда лобовое стекло очистилось. — Дай мне шанс.

— Ты зависим, — сказала она. — Ты был бы зависим, даже если бы никто не изобрел наркотики. Я видела тебя до того, как ты начал употреблять. Сейчас ты ничем не отличаешься.

Машина была такой громкой, даже когда не ехала.

— Сейчас я трезв.

— Тогда ты тоже был трезв. Может, мир считает, что ты любишь героин, но я знаю, что на самом деле является твоей зависимостью.

Я посмотрел на нее. Она — на меня. Я хотел, чтобы она сказала, что это музыка, но она не собиралась. Мы ввязались в это, будучи одинаковыми: амбициозные подростки без малейшего понятия, что делать, если небо однажды обрушится.

Она спросила:

— Видел этих больших черно-белых обезьян в зоопарке? Они весь день сидят, выставив свои задницы, пока толпа бродит вокруг. А затем они берут все игрушки в своей клетке и начинают бросать их и устраивать цирк. Они делают это ради смеха. Они делают это, потому что люди смотрят. Это даже не из-за игрушек. Только из-за толпы.