— Ваша невестка, фрау Нора, не первой узнала об этом.

— Вздор! — вмешался Шпрангер. — Уж я-то бы все узнал своевременно.

Хельмут полоснул Шпрангера взглядом своих тусклых, злобных глаз.

— Поезжайте в Таунус, ваш друг лежит там на смертном одре.

Вице-президент Вейс крикнул из машины:

— Уилкокс, объясните мне, что произошло?

Уилкокс смог сказать только то, что сам понял сейчас.

— Господин Кастрициус вчера скончался. Фирма, которой он завещал это землевладение, не знала о предстоящем совещании. И проявила чрезмерное усердие.

— Похоже на то, — сказал Вейс. И добавил: — Но нам надо приступать к совещанию. Где же оно будет происходить?

Все стали переговариваться вполголоса, точно покойник лежал рядом.

Хельмут фон Клемм предложил:

— В Бибрихе, в кафе «Замок». Помещение днем наверняка пустует.

— Надеюсь, вы это не серьезно? — возмутился директор Бентгейм. — Ноги моей не будет в этом заведении.

Неужели он забыл, что там застрелили Отто, — подумал Эуген, — или хочет сыграть с нами злую шутку?

И все-таки хорошо, что Хельмут фон Клемм оказался под рукой. Он живо обрыскал окрестности и в баснословно короткий срок нашел подходящее помещение. Когда все уехали, он встал на мостки и окинул взглядом голую разворошенную землю: здесь во исполнение воли Кастрициуса он за одну ночь приказал снести все до основания.

5

Рихард пошел к Ульшпергеру рассказать о своих намерениях.

В последние дни они обсудили столько старых и новых решений, что Ульшпергер нисколько не удивился позднему гостю. Его жена — она всегда держалась очень прямо и носила облегающие платья, не скрывавшие ее красивой фигуры, — быстро принесла коньяк и чай. Она была скорее любезна, чем приветлива.

Оставшись вдвоем с Ульшпергером, Рихард принялся объяснять ему, словно они уже не раз об этом говорили, почему он решил пойти на заочное отделение в Гранитце. Ульшпергер прервал его восклицанием:

— Я этого ждал. Это самое правильное, что ты можешь сделать!

Рихард удивился, но в то же время почувствовал облегчение. Он сказал:

— Я долго прикидывал так и эдак, справлюсь ли я со всем этим в моем-то возрасте.

Ульшпергер, как бы успокаивая его, ответил:

— Ученье никогда не кончается. Уже взяться за него — дело хорошее.

— Не забудь, что тебе легче было. У тебя с учением все шло как по маслу. В Советском Союзе. И время тебе на него давали. И молод ты был.

Лицо Ульшпергера вдруг как бы замкнулось. Стало холодным и высокомерным. А может быть, так только показалось Рихарду, не понимавшему причины такого превращения.

— Навеки молодым я не остался, — сказал Ульшпергер. — И не все всегда шло гладко.

Рихард хотел было спросить, как так? Но подумал, что не гордость вызвала на лицо Ульшпергера это новое выражение, а боль, ему, Рихарду, не известная. Он промолчал. Ульшпергер и не спрошенный добавил:

— Да, конечно, начиналось все хорошо — потом настало лихое время. А мне еще повезло больше, чем другим. У меня уже были настоящие друзья. Друзья, не терявшие меня из виду. Достаточно смелые, чтобы везде за меня вступаться. Случилось чудо, я вышел на свободу. И конечно, стал учиться с утра до ночи. Потом — война. Я так и не кончил учения. Не сдал положенных экзаменов.

— Мне рассказывали, — проговорил Рихард так тихо, словно по нечаянности наткнулся на что-то, не терпевшее прикосновения, — что в Советском Союзе все тебе помогали. Я иначе и не думал — после твоего бегства из гитлеровской Германии, после всего, что произошло с тобою раньше на родине. Как же могло такое случиться?

Ульшпергер усмехнулся.

— Вот случилось. Я тебе в другой раз расскажу.

Рихард теперь говорил быстро, но все еще тихим голосом:

— А я-то думал, что тебе всегда помогали. У нас все думают, что там ты был на хорошем счету.

— Пусть думают. Такое мнение никому не вредит. Напротив.

— Но почему, — продолжал Рихард, — ты меня заставлял в это верить? Почему ни о чем не рассказал мне?

— А какой смысл рассказывать? — ответил Ульшпергер и, так как Рихард молчал, продолжил: — Подумай, много ли бы переменилось для тебя, знай ты, что некий Ульшпергер был там арестован по ложному доносу? Разве ты иначе бы действовал теперь, в июне? Нет, действовал бы так же. А в гитлеровской Германии? Тем более не по-другому. Или в Испании, когда ты сражался против Франко, который украл у крестьян землю и воду и продолжает красть? Нет, ты бы остался таким, как есть.

— Но кто виноват в твоем аресте? Берия? Теперь и ему пришлось держать ответ.

На лице Ульшпергера снова появилось холодное выражение, вернее, то, какое Рихард до этой минуты считал холодным. Он сказал:

— Брось. Многое и без того переменилось. Сейчас у нас другие дела и совсем другие проблемы. — И продолжал, словно они и не отвлеклись от вопроса, который поздно вечером привел к нему Рихарда. — В нашей работе ты благодаря заочному обучению, конечно, будешь разбираться лучше. И все-таки мы с тобой часто будем придерживаться прямо противоположного мнения.