Мать на её стороне. Конечно же графиня считает эту сторону своей собственной.

Как раз в то время, когда Сибилла размышляла, вошёл распорядитель двора, прокричал представление, и в дверях, ведущих с галереи, появился граф Триполитанский.

Этот уж точно не на её стороне. Крупнейший из баронов королевства, он был регентом в дни младенчества её брата, и принцесса до сих пор помнила, как Триполи боролся за сохранение своего влияния, когда её брат в четырнадцать лет стал совершеннолетним, как Бодуэн использовал все — угрозы, просьбы, закон, — чтобы принудить Триполи отдать власть. Граф вошёл в сад среди роя прислужников, которые освобождали для него дорогу, и он шёл как бы в центре смерча. Его коричневая бархатная куртка не была расшита; не носил он и укращений. Говорили, что он не тратит денег — только копит. Он направился к графине, чтобы поприветствовать её.

— Что тебя так увлекло? — спросил Бодуэн д'Ибелин. — Я только что спросил, не хочешь ли ты вина. Вон, видишь — вынесли свежее.

Сибилла сказала:

— Я наблюдала за кузеном Триполи. Размышляла, как с ним быть.

— Ах, Боже мой, Сибилла, не тревожься об этом. — Бодуэн коснулся губами её уха, и его рука вновь легла на её талию. — Когда мы поженимся, я сам позабочусь о нём. Оставь Триполи мне.

— Ступай принеси мне вина, — сказала она.

Она смотрела, как Бодуэн идёт за вином — высокий, светлокудрый, красивый... и невыносимо скучный. Сибилла уже знала, что никогда не выйдет за него, но он нужен, чтобы дразнить её мать. Агнес погрузилась в беседу с графом Триполи. Сибилла снова оглядела сад, оценивая собравшихся, и тут в дальнем конце мозаичной площадки, поодаль ото всех, заметила Жерара де Ридфора.

Маршал тамплиеров глядел через сад на Триполи, и лицо его было стянуто маской злобы; судя по всему, де Ридфор готов был вцепиться зубами в горло графа Триполитанского.

Сибилла опустила глаза, скрывая внезапно вспыхнувший интерес. Вернулся Ибелин, неся по кубку в каждой руке. За ним плёлся паж с подносом сластей. Сибилла сказала:

— Я забыла, почему этот фландрийский тамплиер, де Ридфор, так ненавидит моего кузена Триполи.

Бодуэн рассмеялся:

— Женитьба де Ботрана, помнишь?

— Ах да. — Сибилле захотелось вновь взглянуть на де Ридфора, но вместо этого она опустила глаза на кубок, полный красного крепкого вина. Теперь она вспомнила: Триполи обещал де Ридфору наследницу, а потом отдал её кому-то ещё. — Значит, он не монах. Когда же он стал тамплиером?

— После этого. Да ну же, Сиб, довольно этих разговоров, давай лучше уйдём отсюда. Твоя мать так и ест меня глазами.

— Я жду брата, — сказала она, хотя и знала, что король не придёт. Было уже далеко за полдень. А это значит, что его болезнь обострилась. Сибилла выдернула руку из пальцев Ибелина и поднялась на несколько ступеней. Одарила резким взглядом Триполи, имевшего наглость быть здоровым. Потом, ощутив на себе чужой тяжёлый взгляд, повернула голову — и глаза её на миг встретились с глазами де Ридфора.

Он тут же отвернулся, однако Сибилла поняла — маршал наблюдал за ней. Она неотрывно смотрела на него — по праву будущей королевы. Оценивала его весомость. Он предводительствовал двумя сотнями рыцарей, лучшими бойцами в Приграничье. Он ненавидел Триполи и тем самым оказывался на её стороне. Сибилла отвела взгляд и увидела недовольную гримасу Ибелина.

— Ты хоть немного слушаешь меня? Я сказал: если хочешь повидать короля, отправимся туда. — Он в раздражении махнул рукой.

— Неплохая мысль, — одобрила Сибилла. В любом случае всё это надо ещё обдумать. — Пошли пажа за моим плащом и вели привести коней.

Храм жил по монастырскому Уставу: тамплиеры засыпали и пробуждались, молились и ели, пели хором и выезжали в дозоры по звону церковного колокола. Сейчас колокол звонил Третий час, и, как все остальные, Стефан л'Эль направился в трапезную и занял своё место в строю перед её дверями, чтобы идти на обед, — один из двух сотен равных воинов.

Равных — однако Стефан был среди них один. Все они были чужими ему. Он пробыл в Иерусалиме больше месяца, но даже те, с кем он приехал сюда, всё ещё оставались для него только лицами и именами. Он чувствовал себя здесь ненужным, неизвестным, оторванным от корней.

Поэтому Стефан обрадовался, когда в ряд вместе с ним встал, улыбаясь, Герман де Монтойя — хотя интерес Германа и насторожил его.

— Рад тебя видеть, Стефан, — сказал прецептор. — Тебя уже назначали в патруль?

— Ещё нет, сэр, — сказал Стефан. — Я обихаживал коней и приводил в порядок доспехи.

Герман пригладил усы, под которыми таилась неизменная улыбка. У него были светлые проницательные глаза.

— Что ж, — сказал он, — посмотрим. Возможно, я смогу дать тебе поручение. — И тут к ним, как назло, подошёл ещё один рыцарь.

Он не обратил на Стефана никакого внимания и без околичностей обратился к Герману:

— Я только что получил весточку из Нижнего Города. Пришёл караван из Каира. Спустись со мной в город.

Стефан отступил, оскорблённый. Это был тот самый черноволосый рыцарь, что стоял перед общим собранием — юноша позабыл его имя. Понятно было, почему столь многие ненавидят его; он был грязен и груб, да к тому же норманн.

— Я не могу никуда отлучаться, — сказал Герман, — мне надо заниматься с новичками. Возьми Медведя или Фелкса.