Продвигался я с трудом. Темные фигуры под расписными масками были неподвижны, как каменные идолы. Сдвинуть их с места было невозможно и немыслимо. Опасливо поглядывая на матовые в стразах и жемчуге лица, в кромешные провалы глазниц, я выискивал лазейки между этими бездыханными телами и, проскальзывая в щель, старался не задеть затаившееся под маскарадной мишурой зло.

Тем временем Пульчинелла, которому наскучила новая игрушка, перешел к делу.

— Какое оружие предпочитаете? — вежливо осведомился он.

Червяк что-то проблеял в ответ, но так тихо и сбивчиво, что слов было не разобрать.

— Вот ножи. Испанские, очень рекомендую.

Сбросив с себя тяжкую ношу ассистирования, девушка с кавалером исчезли за кулисами. Хитрый карлик, с драгоценной россыпью холодного оружия на черной подушке, так и лучился доброжелательностью. Роль услужливого пажа он исполнял с удовольствием.

— Этот? А может, этот? Ну же! Ну что ж вы! — подзуживал он.

Червяк, кажется, и сам до конца не осознал, какие скрытые силы вознесли его на сцену. Он сдавленно блеял, потел и бурел под маской. Кончилось тем, что услужливый карлик всучил смельчаку первый попавшийся нож и ободряюще похлопал его по ладони (до плеча он не доставал).

— Готовы?

Я был уже у самых подмостков и напряженно следил за каждым персонажем бутафории. Панталоне застыл с испанским клинком в руках, разглядывая его с видом питомца джунглей, нашедшего мобильный телефон. Обмахиваясь, как веером, своим белым колпаком, Пульчинелла коршуном кружил вокруг этой вареной жабы. Арлекин с непроницаемым видом все так же стоял у щита. Что она чувствует? Что творится в ярких ромбах ее души? Выглядела она спокойной — тишь да гладь. И только когда червяк, оторвавшись от ножа, перевел свой маслянистый взор на нее, она брезгливо вздрогнула. Я вздрогнул тоже.

— Ну, решайтесь, дорогой Панталоне. Раз уж вызвались…

Червяк сделал жалкую попытку прицелиться, постоял, переминаясь с одной кряжистой лапки на другую, и, словно обессилев, опустил руку.

— Я понял, друзья мои! — возгласил тогда Пульчинелла. — Нож — это слишком мелко для синьора с такой прелестной бородой! Но как же быть? О! А может, может… — он подошел к кулисам, нагнулся, что-то подбирая, и доверительно поворотился к синьору, — может, сгодится что-нибудь покрупнее? Хотите топор? Вот такой!

И он взмахнул заготовленным заранее тесаком. В зале заахали. Я в ужасе отшатнулся: воскреснувшие маски производили впечатление еще более зловещее, чем мертвые.

— Хотите? Нет? Точно? А жаль, зрелище было бы незабываемое. В любом случае, не важно чем, метать придется. Так что давайте. Номер и так затянулся. — Карла начинал (или делал вид, что начинает) сердиться.

— Он не станет.

Жужа, стащив полумаску, впервые заговорила — бледная, глаза воспаленные и злые.

— Что? — Панч, видимо, не ожидал такого поворота событий.

— У Гримы кишка тонка. Это слабое и жалкое существо. Амеба на веревочках.

— Какой такой Грима? Не знаем таких, — весело пропел карлик.

— Кихленко-Гримасов, но все называют его Гримой.

— Зовите его Панталоне. Или настоящим именем.

— Это его настоящее имя — Грима. — Жужа не сводила глаз с красного уродца. С такой ненавистью она не смотрела даже на меня.

— Друг мой Панталоне, вы видите, что творится? Да после таких речей и топора мало…

— Это ужасный, несчастный червяк, — Жужа говорила тихо, но в звенящей неестественной тишине каждое ее слово приобретало резкую, четко очерченную форму. Маски, затаив дыхание, слушали. Я тоже. Червяк!

— Ужасный, несчастный — вас не поймешь, Арлекин. Сосредоточьтесь. Формулируйте свои мысли точнее. А вы, Панталоне? Что ж вы…

— Зачем он меня преследует? Зачем он меня изводит? Все три месяца, что я у них проработала, он не давал мне покоя. Это был ад!

— Панталоне, отвечайте, — потребовал сердобольный карлик.

— Нет, пусть молчит! Я не вынесу его блеянья! — Взгляд ее стал еще красноречивей. Как я ее понимал! — Он не человек, он раб, и смерд, и кто угодно еще!

— Панталоне, отвечайте!

— Он не может. Он немой. Знаете, есть такие простецы, смиренные овечки. Это слизкий, занудливый уродец. Это Калибан. Да что я говорю, он в сотню раз хуже! Он живет по указке, он сделан по трафарету, криво и наспех вырезанному. Он умеет только пресмыкаться и извиваться кольцами. Он находит в этом сладострастное удовольствие!

— Панталоне, отвечайте!

— Я бы и думать забыла о его существовании, если бы он не лез с таким упорством в мою жизнь! Он ходил за мной по пятам, всюду были следы его невыносимого присутствия. А ведь я с самого начала дала ему понять, что один его вид приводит меня в бешенство. Объяснила очень вежливо, в рамках приличий, по правилам этикета, как любит этот прихвостень. А его голос… это что-то за гранью добра и зла. Мне очень неприятно говорить это вот так, на публике, но он сам напросился. Зачем, спрашивается, он выперся на сцену? Он мне глубоко омерзителен. Меня воротит от него. Бывают такие люди, к которым, казалось бы, кроме сострадания, испытывать ничего невозможно, но ты ненавидишь их лютой ненавистью. Я никогда бы об этом не обмолвилась, несмотря на настойчивое, переходящее в хамство преследование. Я стараюсь не быть жестокой. Это все, что я могу. Но он стал слишком много себе позволять. Он посягнул на единственное, что я еще ценю в этой дурацкой жизни, — на мою свободу. Плел какие-то интриги, чтобы задержать мое увольнение, даже осмелился меня шантажировать, скользкая душонка!