— Так это не Жужа писала? И про работу — вранье?

— Про работу не вранье, и писала Жужа. Я у нее этот листок изъял. На время, для пользы дела.

— Но почему Женька?

— А он сам набивался в помощники. Все ходил, все хныкал… Я, откровенно говоря, не сразу его помощь принял. Терпеть не могу этот типаж подлецов — трусливая марципановая мразь. К тому же, наша улиточка свои услуги слишком высоко оценила. Мы его гонорар пересмотрели сразу.

— И сколько же сейчас стоит предательство?

— Падает в цене.

— Слушайте, — вдруг загорелся я. — Это вы устроили кордебалет с библиотекарем у меня дома?

— С каким библиотекарем?

— Вы лучше меня знаете, с каким. Дешевый трюк. И в пятницу ночью… рука на стекле — тоже вы! И… кто-то душил меня…

— Рука на стекле — да. Немножко вас припугнул, для острастки. Уж больно самоуверенный был у вас вид. К тому же, мне не хотелось, чтобы Жужа наделала глупостей. Но в дом никто не заходил, и душить вас — фи! Арлекин! А библиотекарь… Дражайший Арлекин, я не понимаю, о каком библиотекаре речь. Если вы заметили, я все вам выкладываю, ничего не тая, как честный католик своему духовнику. Подумайте сами: у меня нет причин скрывать от вас каких-то там библиотекарей. Я даже открою вам еще один рояль в кустах. Помните водителя такси?

— Только не говорите, что это были вы.

— Нет, конечно. Это был мой старинный приятель. И, откровенно говоря, он от вас не в восторге.

— Я от него тоже.

— Так что это за история с библиотекарем? Расскажите.

Я с сомнением на него посмотрел. Ерничает, как всегда, или говорит правду? Причин для отнекиваний у него вроде бы нет. Этот шут не упустит случая похвастаться ловко провернутой буффонадой.

— Нет никакой истории. Забудьте.

— Ну что ж. Тогда я вас покину, если не возражаете.

— Нет, постойте. Скажите, где Жужа.

— Ох, ну сколько можно? Ну зачем она вам?

— Не ваше дело.

— Запоздалое чувство вины, да? Это лечится. Посидите в своей затхлой норе, поплачьте над собой, словом, развлекитесь — и все как рукой снимет.

— Мне нужна эта книга, — процедил я.

— Арлекин, у вас каша в голове. Вы для начала определитесь, что вам нужно — Жужа или ее книга. Вы уже не в состоянии отличить одну от другой. Настоятельно рекомендую оставить в покое обеих! И простить, наконец, свою единственную, после которой вы сначала невнятно шептали, а потом и вовсе не смогли разговаривать. Это бывает. Вы случайно подглядели чужой сон.

— Жужин сон. — Я криво улыбнулся. На душе было гадко. — Солнце блеснуло раньше времени и не в то окно.

— Да. И правильнее было бы с этим смириться.

— Я только хотел помочь ей.

— Вы заперли птичку в клетку и стали учить петь. Конечно, она не выдержала.

— Хорошо, пусть так, птицелов я тоже никудышный. Признаю свою ошибку. Но она уезжает, неизвестно куда, в то самое время, когда ее мечта сбывается. У меня остались еще знакомые среди издателей. Мы все исправим… Ее издадут…

— Вы так и не поняли этой птички, дорогой мой птицелов. Ей важно не приходить, а идти. Идти, все равно куда. Точнее — бежать.

— Только бы попасть куда-нибудь?

— Совершенно верно. К тому же, ее книжка, скажем прямо, слабовата. Не в пример вашей. — Пульчинелла присел в шутовском книксене. — И, не в пример вашей, пытается, хоть и наивно, сказать что-то, чего и сама до конца не понимает.

— О чем же, по-вашему, она говорит?

— Я думаю, о добре. Хотя могу и ошибаться.

— О чем же говорил я?

— Не знаю, о чем вы говорили, но знаю, как: очень умно, с претензией на вечность. Вечность-то вас и подвела…

— Вас тоже… вечность подвела. Кроме моих, были еще и Жужины письма.

— Вы опять за свое? Ну, и какой сакральный смысл таится в письме, которым она вас отбрила?

— Вы прекрасно осведомлены, — буркнул я. Чертов проныра!

— А как же. Вас отбрили, и вполне справедливо. Вы всегда были трусом. Вы струсили и на этот раз, элементарно, пошло струсили. Гораздо удобнее просить прощения у грубо разукрашенного муляжа, чем у живого человека.

— С меня хватит! Какого черта вы всем скопом меня обвиняете? Устроили судилище. Вы, Жужа, все остальные… Я сам знаю все свои грехи. Их намного больше, чем вы можете себе вообразить. И за каждый из них, уж поверьте, я понесу наказание.

— О, это вы умеете!

Я встал:

— Скажите мне только одно: куда она уехала?

— А кто вы такой, чтоб я вам докладывал?

— Кто я?

— Да, кто вы? Отец, брат, муж, любовник, учитель рисования — кто? Вы даже не случайный прохожий. Вы — никто. Вы были ей никем. В сущности, все мы были ей никем. — Он заметался по беседке. — Но вы, — он остановился и энергично затряс передо мной лилипутской ручонкой, — слышите, вы были ей никем в большей степени, чем кто бы то ни был!