Предложение Рысса не приняли. У товарищей возникло представление, что он недоговаривает. Философу предложено было отойти от работы и уехать за границу.

Тем временем по наводке Рысса начались аресты. Но руководители организации уцелели. У максималистов было столько людей и денег, что даже после понесенных потерь они были в состоянии нанести властям удар. Наоборот, чувство опасности заставило их сосредоточиться на одной цели — на Столыпине.

К тому же максималисты установили контакты с большевиками, с Боевой технической группой Леонида Красина, которая предоставила им свою динамитную мастерскую, расположенную, кстати, в квартире А. М. Горького. Именно там делались бомбы, унесшие жизни Володи Истомина и мещанина Вольфовича.

И вот на Аптекарском острове случилось то, что случилось. Инженер Владимир Лихтенштадт [204] рассчитал заряд так, чтобы взрыв уничтожил всю дачу. Всю — то есть все жертвы были запланированы заранее. Как говорила на суде Климова, «…решение принести в жертву посторонних лиц далось нам после многих мучительных переживаний, однако, принимая во внимание все последствия преступной деятельности Столыпина, мы сочли это неизбежным». Исполнители акта — Никита Иванов, Иван Типунков и Илья Забельшанский — тоже были смертниками; они шли на гибель и погибли.

Рысс доложил властям, что организаторы акта скрываются за границей. Его командировали в Германию, потом вернули. К этому моменту Герасимов уже понимал, что Мортимер его обманывает и ведет по ложному следу. Но выследить максималистов оказалось нетрудно. Во-первых, они сами подставились, совершив громкий «экс» (средства стали заканчиваться: как язвительно пишет Герасимов, «организация жила так широко, и хищения денег со стороны отдельных примыкающих к ней элементов были настолько значительны…») 14 октября в Фонарном переулке. Деньги (400 тысяч), отнятые у кассира портовой таможни, полиции вернуть не удалось (часть их революционеры просто сожгли, ликвидируя явку), но исполнителей арестовали и повесили.

Вскоре с помощью филёров арестовали сначала Соколова (26 ноября) и Климову (30 ноября). Мазурина уже не было в живых: его арестовали 29 августа. Через два дня он был осужден и еще через день повешен. Между арестом и казнью Соколова тоже прошло меньше недели.

Суды теперь были коротки: 19 августа было издано Положение Совета министров о военно-полевых судах. Это был суровый, даже свирепый закон — он создавал подобие будущих чекистских «троек» (только у Столыпина это были «пятерки», из судьи и четырех заседателей-офицеров). «При очевидности улик» смертные приговоры за террористические преступления выносились в кратчайшие сроки, без участия адвокатов и свидетелей защиты и, по существу, без права обжалования. Это был временный акт, автоматически потерявший силу с созывом 2-й Государственной думы. Но «обычные» военные суды, где хотя бы для вида соблюдались нормы состязательности, оказались ненамного добрее. За три года было расстреляно и повешено 2390 человек. От рук террористов пострадало больше людей — 2691 (это только убитыми, без раненых и изувеченных). Человек, ведущий двойную игру, должен был понимать: либо он в считаные месяцы закончит свою жизнь насильственным путем, либо по его вине — другие. Либо и то и другое.

Рысс (Мортимер) был повешен 8 января 1908 года на Лысой горе в Киеве. Этому предшествовал ряд любопытных событий.

Еще в Киеве Рысс услышал от своих вербовщиков, что в ЦК ПСР внедрен какой-то агент. К осени из полицейских источников он уже знал его имя и через разные каналы — через польских социалистов, через своего брата кадета Рысса — пытался известить об этом эсеровских цекистов. Репутация Рысса была такой, что его сообщение просто не приняли всерьез, как и сообщение Татарова. Все уже понимали, что Департамент полиции целенаправленно пытается опорочить революционного героя.

В 1907-м Рысс попытался воссоздать боевую организацию максималистов в Юзовке (нынешнем Донецке) и был арестован при неудачном «эксе». Последнее его слово на суде было коротким: «Вашей жизни я не щадил и себе пощады не хочу».

Русские революционеры так и не решили, кем считать этого человека, одна из немногих опубликованных работ которого называлась «К философии лжи», — героем (якобы специально внедрившимся в полицию, чтобы разоблачить настоящего провокатора) или предателем. В отличие от Азефа он был не «шахматистом», а романтиком двойной игры. Но его история, как и финал жизни Гапона, — свидетельство того, что микроб азефовщины носился в воздухе. Наш герой не был каким-то необъяснимым исключением из правил: он оказался просто умнее, сильнее и циничнее других.

Наташе Климовой казнь (в ожидании которой она написала изысканное философское эссе — оно было напечатано и имело успех) заменили каторгой. Из московской тюрьмы она сбежала, по железной дороге добралась до Сибири, пересекла на верблюдах пустыню Гоби, переплыла океан и, совершив кругосветное путешествие, добралась до Парижа. Работала в главной эсеровской Боевой организации — уже после Азефа. Была подругой Савинкова. Потом отошла от революции, вышла замуж, растила детей и умерла в 1918 году от «испанки».

Но вернемся в август 1906 года.

Азеф переживает, как мы понимаем, большую тревогу. Ему необходимо доказать, что к нему и его согласованным с Герасимовым поползновениям то, что произошло на Аптекарском острове, отношения не имеет.

И он доказывает это, используя свой авторитет в партии.

Во втором номере нелегальной «Солдатской газеты» за август 1906 года появляется официальное заявление ПСР, гласящее:

«В виду того, что в некоторых газетах возник слух, будто только что совершенное покушение на министра внутренних дел Столыпина организовано Летучим отрядом Боевой организации Партии Социалистов Революционеров, ПСР считает нужным заявить: