Он вспоминал конкретные эпизоды своего полицейского прошлого, доказывал, что деятельность любого агента, вошедшего в центральные органы революционной партии, становится опасной и контрпродуктивной. И тут его прерывали — «этого нет в деле». Суд хотел показаний о собственных действиях Лопухина — и всё.

Что мог он сказать об этом?

«Я, всегда подозревавший, что Азеф провокатор, не мог этому заявлению (Бурцева. — В. Ш.) не поверить. Может быть, я поверил несколько легкомысленно, но раз я поверил, молчать об этом я не считал возможным… Если бы я молчал, то, читая в газетах о совершении политических убийств и смертных казнях, я считал бы это на своей совести. Мой обвинитель ставит мне в упрек, что я не пошел заявлять об этом начальству… Я не мог заявить, потому что у меня были совершенно определенные сведения о том, что полиция знала и полиция терпела. Я объяснял эту терпимость тем, что низшие агенты, как, например, начальники охранных отделений, обманывают правительство» [333] .

Явно имеется в виду Герасимов.

За процессом следил царь. На отчете о процессе он собственноручно написал: «Надеюсь, что будут каторжные работы».

Когда надежды сбылись — суд приговорил Лопухина к пятилетней каторге — высочайшая резолюция была: «Здорово!» Николай так и не понял, кто угрожал его жизни и кто ее спас.

Ходатайство Лопухина об отсрочке приговора и освобождении под залог удовлетворено не было.

При всей двусмысленности действий и личности бывшего директора Департамента полиции, приговор над ним вызвал негодование в очень широких кругах — от либерально-кадетских до бюрократических. Для первых налицо было попрание права да и логики (Лопухин — член «преступного сообщества» эсеров?). Для вторых — нарушение неписаной корпоративной солидарности.

Спустя три недели общее собрание кассационных департаментов Сената сократило приговор до пятилетней ссылки в Минусинск. В 1912 году Лопухин был амнистирован.

Он жестоко поплатился за свою «мальчишескую смелость». Но расплата Столыпина — его друга, а потом врага — оказалась более суровой.

1(14) сентября в Киеве в городской театр, на спектакль, на котором присутствовали царь и Столыпин, пришел 24-летний помощник присяжного поверенного и агент Департамента полиции Дмитрий Григорьевич (Мордко Гершкович по паспорту) Богров. Вошел по личному пропуску, выданному местным начальником охранного отделения. Накануне он сообщил своим полицейским начальникам о готовящемся на Столыпина или царя покушении. И покушение, как известно, действительно состоялось…

Разоблачение Азефа фактически положило конец террору. Выстрел Богрова нанес жестокий удар по институту тайных агентов, «провокаторов».

Но самый знаменитый из них был жив и пока что здоров. Герр Александр Неймайер по-прежнему играл на берлинской бирже, ходил в оперетку, наслаждался близостью мамочки-Хедди, тосковал по сыновьям.

И его история еще не закончилась.

Азефа, как уже сказано, искали — точнее, делали вид, что ищут.

Делали вид эсеры.

Время от времени они получали от «старых партийных людей» или от немецких социал-демократов более или менее точные указания. Они шли по следу, но как-то фатально не доходили до нее — хотя шли, надо заметить, в совершенно правильном направлении. Осенью 1910 года Аргунов увидел человека, похожего на Азефа, в вагоне-ресторане поезда Берлин — Париж. «Азеф» тут же вышел из ресторана, революционер пустился искать его по всему поезду, но не нашел. Год спустя Аргунов же отправился в германскую столицу, где Азефа совершенно точно видели. Бывший глава БО якобы отдыхал в санатории за городом под таким-то именем. Но оказалось, что это честный немец, только лицом смутно напоминающий Азефа.

И слава богу! С найденным Азефом эсерам пришлось бы что-то делать — скорее всего, убивать его, усложняя себе эмигрантскую жизнь.

Что касается писем Азефа бывшей жене, в том числе того, в котором провокатор заявляет о своей готовности явиться на суд, — эсеры как будто не обращали на них внимания. Хотя Любовь Григорьевна уж это-то последнее письмо, вне всякого сомнения, довела до сведения ЦК.

Делала вид полиция.

2 июня 1910 года вице-директор Департамента полиции С. Виссарионов разослал начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений такую телеграмму:

«Департамент полиции, препровождая при сем фотографическую карточку известного Евно Азефа, предлагает Вам установить самое тщательное наблюдение в местности, вверенной Вашему надзору, за появлением названного лица, в случае обнаружения его взять его в неотступное наблюдение и телеграфировать Департаменту для получения дальнейших распоряжений» [334] .

К этому времени полицейские и административные деятели хотя бы друг перед другом перестали притворяться, что верят официальной версии. В 1910 году были напечатаны воспоминания Савинкова, где террористические подвиги Азефа тот расписал с подробностями, которые трудно было выдумать. В этом же году Ратаев написал «для служебного пользования», в форме личного дружеского письма к новому (с марта 1909 года) директору Департамента полиции Нилу Петровичу Зуеву свои воспоминания, под недвусмысленным названием «История предательства Евно Азефа». Но живой и разговорчивый Азеф был, скорее всего, никому не нужен. Если «правая рука» охранки в самом деле выправила паспорт на имя Александра Неймайера — «левая рука» об этом не знала.

Исчезновение Азефа более или менее устраивало всех. Нашелся лишь один человек, который был недоволен таким исходом, — Владимир Львович Бурцев.

Если прежде он апеллировал к революционерам, то теперь он обращался и к людям противоположного лагеря.

Он писал письмо за письмом. Он призывал Николая II и Столыпина найти и наказать Азефа, а оппозиционных думских депутатов — добиваться отставки Столыпина, лгавшего в ответ на «азефовский» запрос. Он объяснял великой княгине Елизавете Федоровне, что именно Азеф — убийца ее мужа. Он пытался действовать через близкого к царской семье публициста Владимира Мещерского и через великого князя Николая Михайловича.