Бурцев ничего не просит у Лопухина. Он лишь делится с ним результатами своей работы. Что было делать бывшему полицейскому начальнику?

«Ему оставалось, как выразился на суде его защитник г. Пассовер, прервать со мной разговор и попросить меня удалиться из его купе или же воспользоваться правом, принадлежащим даже русскому человеку, слушать за границей то, что ему говорит его собеседник… Он мог даже не произнести имени Азефа, — я все равно из его молчания понял бы, что он знает Азефа как агента полиции…» [265]

Но зададимся вопросом: достаточно ли было Бурцеву молчания Лопухина? Сам он и так знал правду — был убежден, что знает. Ему нужен аргумент в споре с эсерами. А аргументом могло быть только твердое «да» в ответ на прямой вопрос.

И вот, рассказав об очередном этапе деятельности своего героя, Бурцев спрашивал:

«— Если позволите, я вам назову настоящую фамилию этого агента. Вы скажите только одно: да или нет?»

Лопухин молчал. А поезд уже подходил к Берлину.

Только один раз Лопухин прервал Бурцева:

«— И вы уверены, что этот агент знал о приготовлении к убийству Плеве?

— Не только знал, — ответил я, — но он был главным организатором этого убийства. Ничто в этом деле не было сделано без его ведома и согласия. Он три раза приезжал для этого дела в Петербург и осматривал позиции, занятые революционерами. Это он непосредственно руководил Сазоновым» [266] .

Понятно, почему именно на это сообщение Лопухин отреагировал особенно остро. Он был человеком из команды Плеве и продолжал чтить его, несмотря на различия во взглядах. Он и много лет спустя защищал Плеве от обвинений в причастности к Кишиневскому погрому. К тому же вся эпопея с убийством Плеве происходила у него, Лопухина, на глазах. Его, а не кого-то другого, обвел Азеф вокруг пальца.

А Бурцев продолжал. Он говорил про убийство Сергея Александровича. Говорил о том, что «еще совсем недавно, всего лишь несколько месяцев тому назад, агент, о котором я говорил, лично организовал покушение на Николая II, которое если и не удалось, то только помимо его воли…».

Вот тут Бурцев солгал — если он действительно сказал это. То есть не солгал, а опередил события. Ибо до покушения на царя, которое не удалось лишь помимо воли Азефа, оставалось еще три с половиной недели. Трудно сказать, что перед нами: ошибка памяти мемуариста или… Может быть, Бурцев что-то слышал про ревельский эпизод? Но почему же он считал, что то покушение сорвалось не по вине Азефа?

Впрочем, и двух эпизодов — Плеве и Сергея Александровича — хватало с лихвой. Лопухин взволновался, стал задавать вопросы. А Бурцев наседал.

«— Вы, будучи директором Департамента полиции, не могли не знать этого провокатора, — в Департаменте полиции он был известен как Раскин, Виноградов, — были у него и другие клички, — сказал я. — Как видите, я его теперь окончательно разоблачил и я еще раз хочу попросить вас, Алексей Александрович, позвольте мне сказать вам, кто скрывается под псевдонимом Раскина?

— Никакого Раскина я не знаю, а инженера Евно Азефа я видел несколько раз! — сказал Лопухин» [267] .

(Евно! — вот оно прозвучало, это неприятное имя, которое 15 лет существовало только в официальных документах. Можно представить себе, как брезгливо выговорил его барин Лопухин.)

…Собственно, такова общепринятая версия этого разговора, основанная на воспоминаниях Бурцева.

Теперь коснемся альтернативных версий.

Одна из них отражена в воспоминаниях В. Фигнер. Якобы в разговор вмешалась супруга Лопухина Екатерина Дмитриевна (урожденная Урусова): «…обратясь к нему, она сказала: „Да скажи же!“ И это „скажи же“ прекратило нерешительность Лопухина».

Драматургия сцены оказывается уже немного другой, но принципиально ничего (как будто бы) не меняет. Все-таки завяжем узелок на память.

Гораздо более сенсационная версия выдвинута Ю. Г. Фельштинским в примечаниях к изданию мемуаров А. В. Герасимова. Ссылаясь не неопубликованные воспоминания двоюродного брата Лопухина, Алексея Сергеевича, он рассказывает следующую историю:

«…Находясь в Париже, получив известие из Лондона, что его дочь похищена (при выходе из театра оттеснена в толпе от гувернантки и исчезла), А. А. Лопухин поспешил в Лондон, в его поездное купе вошел Бурцев и предложил в обмен на освобождение дочери назвать имя полицейского агента в верхах эсеровской партии. Лопухин назвал Азефа, и на следующий день освобожденная дочь его вернулась к нему в лондонскую гостиницу. Видимо, изложить эту причину в общественной обстановке предреволюционной России было для Лопухина невозможно» [268] .

Трудно сказать — почему невозможно (странные представления об «общественной обстановке предреволюционной России»). Еще непонятнее, почему Лопухин, вместо того чтобы спрятаться и спрятать свою семью, всю осень (как мы дальше увидим) продолжал активно сотрудничать с Бурцевым в деле разоблачения Азефа. Даже если найти этому какое-то объяснение, даже если допустить, что Лопухин год спустя, на суде, под угрозой каторжных работ зачем-то утаил оправдывающее его обстоятельство, даже если предположить, что под маской мирного историка Бурцева скрывался зловещий бандит с криминальными связями во всех мировых столицах, — даже если предположить все это…