— Да я сейчас открою… — Саша взялся за шпагат.

В это время послышался стук открываемой двери и женский крик:

— Ты смотрела сегодня почту? Я спрашиваю?!

— Нет. И не собираюсь. Ходи сама, — резко ответила Маша.

— Я схожу, — быстро предложила старуха.

— Пожалуйста, живите без меня! Вы слышите? Я не хочу никого видеть! — И дверь захлопнулась.

Ревекка Самойловна, Маша и Михал Михалыч переглянулись между собой. Саша сосредоточенно занимался ящиком.

Ревекка Самойловна достала из кармана передника сигареты, села у стола и закурила.

— Боже мой, я когда–нибудь умру от этой темноты, я не вижу ваших лиц. — Она вздохнула. — Может, сходить за почтой?

— Не надо, — сказала Маша. — Так и рехнуться можно.

Михал Михалыч взял со стола свой букетик и, помявшись, шагнул к дверям. Это был большой, грузный, лысоватый мужчина. Он все время виновато улыбался, вздыхал и оправлял пиджак.

— Если через полчаса не вернусь, — сказал он, — не ждите. Пробирайтесь к своим.

Бабушка горестно усмехнулась, а Маша сказала: — Мы вас не бросим, комиссар.

Михал Михалыч ушел в темноту. В некотором напряжении все услышали его осторожный стук в дверь, потом женский голос: «Я же просила, просила вас…», потом звук закрываемой двери и дальше — плач и неразборчивые утешения.

Саша наконец развязал шпагат, свернул его и положил в карман, отступил. Наверху были виноградные листья, потом сам виноград, под ним — желтые, лоснящиеся персики, а на дне — огромные, налитые соком груши.

— Слушай… Какая вкуснятина! — Маша отщипнула виноградинку и сунула в рот. — Откуда?

— У меня родственники в Херсоне, каждую осень присылают.

— Я была в Херсоне до войны, чудный город, — сказала старуха. — А ваши родители в курсе, что вы унесли?

— У нас еще много. Кстати, скоро будут уже свои, мы за городом строим дом…

— Давай помою, — перебила его Маша. Она откусила кусочек персика, сок брызнул и потек по пальцам.

Саша наблюдал за ней, пытаясь найти хоть какие–нибудь приметы того, что случилось вчера, что–то особенное в их отношениях, но… Она вела себя так, будто и не было поцелуя.

— Ну, молодой человек, — начала старуха. — Работаем или учимся?

— Учусь, — сказал Саша.

— Это хорошо. Где, можно спросить?

— В электронике и автоматике. Какие интересные вафли.

Саша отломил кусочек большого вафельного листа, похожего на картон.

— Это маца, — сказала Маша.

Она ела персик, облокотившись о плиту.

— А вот наша девочка нигде не учится, вы не представляете, как я страдаю!

— Бабушка, я тебя попрошу! — вмешалась Маша.

— А что? Я не могу сказать? Когда же кончится эта темнота, я ничего, ничего не вижу.

— А может, пробки?

— Что?

— Вы пробки смотрели? Они могли вылететь.

— Да при чем тут пробки! — раздраженно оборвала Маша. — Неужели ты думаешь, что мы уж настолько не соображаем, если бы пробки, уж давно бы починили.

— Я все–таки посмотрю. — Саша поднялся.

— Говорю, не надо никуда идти.

— Но почему же, доня? — удивилась старуха. — Молодой человек хочет починить свет. Пусть починит.

— Хорошо. Пошли. — Маша взяла со стола свечу и повела его в коридор. — Ты сам увидишь, что пробки тут ни при чем.

— Осторожно, дети, вас ударит током! — закричала вслед старуха.

У комнаты, куда зашел Михал Михалыч, они на мгновение остановились. За дверью была тишина, ни звука. Пошли дальше.

— Где–то здесь, — сказала Маша и осветила счетчик на стене.

Саша встал на ящик для обуви. Поднявшись на носки, он нащупал пробки, но дотянуться никак не мог.

— Ты, кажется, решил, что имеешь теперь какие–то права? — тихо и зло сказала Маша снизу.

— Что?

— Так вот знай: все это ничего не значит. Пришел со своими грушами и думал, вокруг тебя тут все будут плясать?

— Ничего я не думал.

— И попрошу тебя забрать свои дары, мы в них не нуждаемся.

Саша со злостью ударил по кнопке. По всей квартире вспыхнул свет.

— Не может этого быть, вейз мир! — закричала из кухни Ревекка Самойловна.

— Наконец–то, соизволили включить! — В коридор вышла молодая еще на вид женщина. — Здравствуйте, я не знала… — Она увидела Сашу.

— Я пойду, — сказал Саша.

— Нет уж. Теперь оставайся. Теперь ты герой.

Они пошли на кухню, где их поджидала донельзя возбужденная старуха.