Он засмеялся: в это мгновение Фрося ему напомнила бродяжку с улицы, существо донельзя простое, готовое обнажить свою сущность, и притом совершенно естественным образом, без всяких хитростей и мысленных напряжений.

Она вдруг назвала его Сержем.

— Серж, у тебя есть какие-нибудь наклонности, то, что дано природой?

Он подумал: «Серж… Это совсем родное». До поступления в спецшколу в семье он имел собственное имя — Серж… Серж Романов-Рахмани. В школе он стал Виктором. Он проявил необыкновенные способности в изучении русского языка, много читал русских авторов, вначале читал без разбору, что попадалось под руку…

— Фрося, ты всегда зови меня так…

— Серж… ха-ха. И какие же у тебя, Серж, наклонности?

— А никаких… Заграница меня научила воровать, блатные песни петь и… искусно работать отмычкой.

— Скажи, пожалуйста, глядя на тебя, этого не подумаешь. С виду ты… интеллектуал.

— Кто?

— Умный молодой человек. Симпатяга, — наконец сказала Фрося то, что таила в душе, и немного стушевалась. Он это заметил и про себя подумал: «Неужто русские так быстро влюбляются?» Вслух сказал:

— Симпатяга, это как понять?

— А ну тебя, Серж… Побежали, вон наш автобус.

Экзамены во Фросином классе начинались в одиннадцать часов, в центр города они приехали в десять. Возле школы договорились, что он, Серж, походит по городу, потом в два часа будет ждать ее возле цирка.

Серж сразу направился в сквер, расположенный неподалеку от цирка. Сел на скамейку. Закурил. Мимо прошел пожилой мужчина, одетый в костюм из легкой ткани. Ему показалось, что незнакомец украдкой взглянул на него и, пройдя мимо, на ходу развернул газету, словно подавал условный знак следовать за ним. Но удивило не это — другое: походка мужчины показалась знакомой. Где-то уже он видел человека с такой манерой ходить, держаться прямо, будто к спине припаяна несгибаемая пластинка — так ходят горделивые, знающие себе цену люди.

Архип! Но это же по рассказам и фотографиям… Резидента звали Архипом. Он знает его лишь по фотографии, рассказам Хьюма. Именно о такой манере ходить напоминал ему Хьюм и даже наглядно демонстрировал, как Архип ходит. И о «привычке» читать на ходу много раз напоминал.

«Везение бывает, но это на крайний случай, Виктор. Главное — цирк. Второй ряд, второе место справа от входа. Легко запоминается. Терпение, терпение, и он придет. В руках будет газета «Комсомольская правда» за первое января… Две двойки и первое января. Номер газеты ты достанешь там, в России».

Ему повезло. Газета отыскалась у Самурайки: она сохранила ее потому, что в этом номере была опубликована заметка о талантливой школьнице-акробатке Фросе Пахомовой. Теперь эта газета у него — ловкость рук и никакого мошенства!

Мужчина сидел на скамейке у выхода. «А если подойти, поинтересоваться, что нового в сегодняшнем номере? Это же совсем естественно. Вне всякого подозрения!» «Никогда не спеши», — предупреждал Хьюм.

Мужчина поднялся. Серж чуть не вскрикнул: «Боже мой! Такая походка была у моего отца… И мать говорила: «Вот ходи так, никогда не сгорбишься». Отец держался прямо не по своей воле. Серж узнал об этом в день смерти отца: оказывается, он носил стальную пластинку, удерживающую разбитый позвоночник. Хьюм рассказал о пластинке. Он прилетел на похороны на собственном самолете. И сразу потребовал у матери найти железную шкатулку, якобы хранившуюся у отца с очень важными записями. Действительно, шкатулку нашли в кабинете, в тайнике. Хьюм выдал матери денежный чек на огромную сумму. Потом позвал его, Сержа, к себе. «Господин Романов-Рахмани был мужественным и очень ценным человеком. Это я тебе говорю, малыш, чистую правду. Как и то, что господин Романов-Рахмани просил меня позаботиться о твоей судьбе после его смерти. Ты физически хорошо сложен, не дурен лицом. И, как мне известно, изучаешь русский язык. Я буду твоим опекуном. Ты готов продолжать дорогу своего мужественного отца?» Дороги он этой тогда еще не знал и, пожалуй, мать не знала…

— Серж!

Это же Фрося! Он взглянул на часы: верно, уже два часа. И упрекнул себя за то, что не может контролировать время. Там, в школе, за ним такого никогда не замечалось…

Фрося перепрыгнула через скамью и, радостная, подбежала к нему.

— Все, Серж, все! Прощай десятый «Б», да здравствует цирк, работа!.. Ну поздравь, поздравь меня…

Да, оттуда все казалось проще.

— Серж, — сказала Фрося, видя, что он занят своими мыслями и никак не откликается на ее радость. Он спохватился, подал руку:

— Поздравляю, поздравляю! Это замечательно!

И вдруг потускнел, присаживаясь.

— Что с тобой, Серж?

— Да так, просто…

— Не-ет, что-то случилось?

— Они там стреляли в меня.

— Как? По-настоящему? Из настоящего оружия? — Она села рядом и, взглянув в его лицо, открытое, с мягкими чертами, подумала: «Какой он интересный, и в такого стреляли».

— По-настоящему, Фрося… Вот посмотри. — Он поднял рукав, показал взглядом на синеватый след пули. Ей стало жаль его, и она ближе подвинулась, потрогала ранку:

— Больно?

— Нет.

— Совсем-совсем не больно?

— Теперь совсем…

— Любовь Ивановна и Николай Михайлович знают об этом?

— А как же… Меня лечили в госпитале… Потом нашли родителей. Приехал Константин Федотович Синявкин… Ты его знаешь?

— Кого?

— Синявкина.

— Да откуда же я его знаю?! В тот день, когда тебя привезли, я находилась в студии. Услышала об этом вечером от дедушки… А потом….

— Что потом?

— Тебя увидела, на третий день. Ты шел к автобусной остановке… С Николаем Михайловичем… Важный такой! — улыбнулась Фрося.