— У меня есть похожая история.

Голос, произнесший это, звучал за столом так редко, что Маан даже не сразу определил его владельца. Но, конечно, это был Месчината. Его узкое, кажущееся в полумраке желтоватым, лицо как обычно было бесстрастным — не лицо, а вырезанная из дерева маска какого-то идола с узкими прорезями глаз и тонкими острыми губами. У глаз Месчината тоже было необычное свойство — никогда нельзя было с уверенностью сказать, на кого они направлены. Видимо, оттого, что обычно они были полускрыты веками, Месчината и имел всегда свой обычный вид, не то сонный, не то равнодушный.

— Тоже хотите поделиться своим случаем? — спросил его Маан, — Надеюсь, ваш-то будет повеселее.

— Не мой, — так же ровно сказал Месчината, — Он произошел с одним моим знакомым.

Месчината замолчал. По тому, как он безразлично созерцал лица присутствующих, было не понятно, чем вызвана эта пауза. Когда Маан уже собирался открыть рот, Мвези проворчал:

— Ну выкладывай уже. Вечно с тобой так, закончишь не начав. Собрался говорить, так говори.

Месчината улыбнулся. Точнее, его губы остались недвижимы, Маан отчетливо видел это, но отчего-то возникло ощущение, что инспектор сейчас улыбается. Ощущение немного жутковатое, но знакомое всем тем, кто постоянно имел дело с Месчината.

— Я вспоминал. Дело тоже было достаточно давно, и я не ручаюсь, что помню все подробности.

— Надеюсь, ты припомнишь все раньше, чем мы заснем, — пробормотал Геалах.

Месчината не пользовался большой популярностью в отделе, и в этом не было ничего удивительного — для человека его сдержанности. Он был опытным инспектором, чей стаж уступал лишь самому Маану, Геалаху и, возможно, Мвези, но его текущий тридцать первый класс скорее всего был наивысшей точкой в его карьере. Месчината при всей своей несомненной профессиональности имел серьезный недостаток, он не умел или не желал работать в группе. Одиночка до мозга костей, он никогда демонстративно не сторонился общества, что подтверждалось и его регулярными визитами в «Атриум», но в то же время он словно жил в параллельном мире, в каком-то другом слое реальности, что делало невозможным его общение с остальными. Точно он всегда был скрыт за прозрачным пуленепробиваемым стеклом.

«Хороший парень, — сказал Маан о нем как-то Мунну, — Нервы как стальной трос. Но ведь холодный как ледяная статуя. Никогда нельзя понять, о чем он думает. У него превосходная результативность, может быть даже лучшая в отделе, но с ним тяжело работать».

«Ты сам его выбрал», — ответил тогда ему Мунн, и был прав.

Думая о нечеловеческой хладнокровности Месчината, Маан всегда вспоминал один случай, которому сам стал свидетелем несколько лет назад. Контроль тогда перетряхивал огромный подземный комплекс, кажется, какой-то старый завод, в недрах которого уютно устроилось большое «гнездо». Операция была масштабная, Мунн привлек сразу несколько отделов, не считая четырех или пяти отрядов Кулаков. У этого комплекса, имевшую огромную протяженность, было множество выходов, связывающих его с поверхностью. Отдел Маана должен был перекрыть один из них и блокировать любую возможность Гнильцов вырваться наружу. В том, что они захотят вырваться, когда внутри станет по-настоящему жарко, никто не сомневался.

При планировании Мунн не учел лишь одной детали. А может учел, но не счел ее по-настоящему важной. Помимо Гнильцов под землей были и другие жители. Деклассированные — бездомные, лишенные социального класса. Подземный комплекс приютил их также, как и Гнильцов, огромная площадь позволяла сосуществовать бок о бок любым существам, отверженным городом. Грязные, ослепленные «римскими свечами» Кулаков, напуганные, сбитые с толку — они повалили наружу сплошной толпой, наступая друг на друга, завывая от ужаса, выкрикивая какие-то проклятия и ругательства.

Маан расположил своих людей цепью, с интервалом шагов в десять. У него был приказ Мунна — ни в коем случае не выпускать ни одной живой души на поверхность. Все Гнильцы должны быть выявлены и задержаны или нейтрализованы. И в этой мутной волне, состоящей из грязных человеческих тел, Маан отчетливо распознал запах Гнили. Не самый запущенный случай, в лучшем случае «двойка», а то и обычная «единица». Такие не представляют серьезной опасности, но и выпускать их недопустимо.

«Выход заблокирован!» — рявкнул тогда Маан, и от его крика толпа на мгновенье замерла, подалась назад — как волна, встретившая сопротивление каменного мола.

Но почти тот час страх заставил ее вновь качнуться вперед. Здесь уже не было отдельных людей, все смешалось в один огромный ком серой протоплазмы, подчиненной лишь одному стремлению — выбраться, спастись из подземной ловушки, где раздавались выстрелы, крики и чьи-то полные боли и ненависти возгласы. Толпа не рассуждает — и Маан, ощутив мгновенный возникший в груди мятный холодок, вдруг понял — сейчас она пойдет вперед. И не остановится. Гнилец, невидимый среди людей, окажется на свободе, и уйдет.

Маан начал стрелять в воздух, но кроме его выстрелов эти люди слышали и другие — отрядов, работающих на зачистке там, внизу. Маан не видел отдельных лиц, но ощущал себя мишенью для десятков глаз и против воли стал медленно отступать, выставив перед собой пистолет, показавшийся уже не смертоносным инструментом, а нелепой и бесполезной игрушкой. Цепь инспекторов дрогнула. Геалах, Лалин, Тай-йин — все они начали медленно пятиться, не в силах противопоставить что-то этой перемалывающей саму себя волне ужаса и ненависти. Маан тогда отстраненно подумал, что еще несколько секунд — и толпа устремится вперед. Как исполинская масса воды, которой одна лишняя капля позволит проломить плотину. В магазине осталось десять патронов или немногим больше — но это уже ничего не даст. Еще несколько секунд, и толпа хлынет вперед, уже не останавливаясь. В тот момент Маан думал не о себе, лишь о Гнильце, который вырвется на свободу и уйдет. Лишь это казалось ему досадным.