Он начал боятся ее. Это было нелепо — страх перед четырнадцатилетней девочкой, но Маан ничего не мог с собой поделать, всякий раз, когда рядом оказывалась Бесс, он каменел от напряжения, заставляя свое непослушное тело быть недвижимым.

С Кло тоже было нелегко.

Иногда Ману казалось, что никакой Кло здесь и вовсе нет, а есть лишь ее неловкое подобие, биоробот, неуклюже пытающийся имитировать человеческое поведение, но не понимающий заложенных в его корне основ и оттого фальшивый во всех своих действиях.

Лишь однажды Маан видел, как Кло вышла из себя, как на ее лице, пустом и мертвом как поверхность обожженного дерева, появилось подобие чувства. Это случилось вечером, когда Маан по своему обыкновению скорчился на диване, уставившись невидящими глазами в мельтешащие пятна на экране теле. Тоже глупая привычка — как будто Бесс не замечает, что в такие минуты ее отец обмирает, утрачивая связь с окружающим миром, становится мертвым комом обернутой халатом плоти. Но Бесс не замечала. Возможно, она считала, что он еще болен. Если так, думал он с острой, режущей губы, мысленной усмешкой, ей лучше не знать, насколько именно он болен… Слишком поздно Маан заметил, что Бесс оказалась рядом и тянет к нему губы, должно быть чтоб поцеловать на ночь, как когда-то. Он уже забыл про этот маленький ритуал. Или она забыла первой. Неважно. Увидев вблизи ее губы, простые детские губы, розовые, с крошечными морщинками, принадлежащие человеку, должно быть теплые, как у всякого человека, Маан растерялся, обмер от неожиданности. Он слишком долго не прикасался к чужому телу, сосредоточившись на трансформации, которую претерпевало его собственное, он забыл, как это — прикасаться к другому человеку. Он был другим биологическим видом, теряющим сходство с человеком.

— Бесс!

Кло была бледна, то ли от ярости, то ли от смертельного ужаса, и ее широко открытые глаза обожгли Маана. Она словно увидела живого мертвеца в своей гостиной. Или что-то гораздо более страшное.

— Бесс! Ты еще здесь? Отправляйся спать!

— Я хотела…

— Спать! Живо!

Бесс никогда не приходилось видеть свою мать в таком виде, она быстро отстранилась от Маана и скрылась в своей комнате. Еще несколько секунд Манну продолжало казаться, что он чувствует запах ее волос.

— Зачем ты… — пробормотал он, ощущая неловкость. Старое неловкое чудовище, расположившееся на диване в чужом доме, смущенное, растерянное, — Зачем так…

Кло выдержала его взгляд и по ее искаженному, точно в судороге, лицу, Маан понял, что ее трясет от напряжения. Или от отвращения.

— Если ты прикоснешься к ней… — дыхание перехватило, ей пришлось сделать паузу, — Если хоть раз… Клянусь, я сдам тебя Контролю прежде, чем ты успеешь вздохнуть! Слышишь? Не прикасайся к ней. Никогда в жизни.

Глядя на пошатывающуюся от напряжения Кло, Маан понял, что угроза была отнюдь не иллюзорна. «Сделает», — понял он. И черные искры полыхнули еще раз, подтверждая это. Это уже была не Кло. Точнее, это он уже не был Мааном, и красивая, рано постаревшая женщина, стоявшая перед ним, не пыталась скрыть ненависти. Маан подумал о том, что она, наверно, смогла бы убить его сейчас. Окажись в руках подходящее оружие. И уверенность в том, что можно уничтожить отвратительное порождение Гнили одним выстрелом. В последнем он уже и сам не был уверен.

— Заткнись, или я сломаю тебе челюсть, — прохрипел он, оскалясь, — Держи себя в руках! Она не ребенок, она все видит… — но Кло молчала, и ему пришлось добавить, — Я не прикоснусь к ней.

«Никогда» — хотел было он сказать, но не сказал. В этом не было нужды. Кло понимала это и так.

Войс-аппарат зазвонил, когда до срока, намеченного Мааном, оставалось четыре дня. Издал резкую колючую трель и замолк, будто наслаждаясь произведенным эффектом. Маан заворчал, ворочаясь.

Последние несколько дней он не выходил из спальни. Отчасти оттого, что любой источник света заставлял его испытывать приступ мучительной и долгой рези в глазах. Должно быть, начала перестраиваться сетчатка, а может изменения затронули и стекловидное тело. Когда он заглянул в зеркало, на него уставились незнакомые глаза странного, желтовато-серого, как протухший бульон, цвета. Взгляд их был неприятен — какой-то копошащийся, слизкий. Прежде чем Маан понял, что делает, раздался приглушенный хруст стекла и на пол посыпались неровные треугольные осколки. Он даже не порезал руки — кожа на ладонях стала плотная, нечувствительная, твердая. С тех пор он не видел своих глаз, но полагал, что вряд ли они изменились в лучшую сторону.

Он стал добровольным затворником, спрятавшись в самом темном углу дома, соорудив там подобие звериного логова, в котором теперь проводил все время, не ограниченное отныне сном. Маан не спал уже несколько дней, на смену бодрствованию, наполненному равнодушным созерцанием и дневными, пришедшими в яви, кошмарами, вместо сна являлся короткий период муторного забытья, после которого он приходил в себя еще более помятым и выдохшимся. Его телу больше не нужен был сон, оно училось черпать энергию иным, неизвестным ему, способом.