Это было уже слишком для простого монаха, не настолько сообразительного, чтобы придумать подобную уловку, но Сьенфуэгос открыл отвратительному зверьку пасть и продемонстрировал острые клыки. Монах яростно почесал под мышками, а с кончика его носа упала на пол капля.

— Святые небеса! — потрясенно воскликнул он.

— Теперь вы мне верите?

Что монах мог ответить человеку, представившему столь неопровержимые доказательства, при виде которых растерялся бы даже видавший виды инквизитор? Да и какого ответа можно было ждать от человека, даже не подозревавшего о существовании подобных чудес природы?

— Спаси меня Боже! — прошептал он.

— Ну, что скажете?

Перепуганный монах трижды перекрестился.

— Да поможет мне святой Франциск!

— Так прочтите ему небольшую молитву и ответьте на мой вопрос, — настаивал канарец. — Или, может, позволить твари вас укусить? Ну, так что вы решили? Верите вы мне или нет?

— Убери с глаз моих эту мерзость! — едва ли не завизжал монах в истерике. — Мне нужно подумать. Где ты только взял это чудище?

— В сельве, я же сказал.

— И что же, они там так и живут — на свободе?

— Точно так же, как птицы или обезьяны.

— Их там много?

— На Твердой Земле их несметные тысячи. А здесь мне пришлось облазить все горы, чтобы найти три штуки.

Несчастный шелудивый монашек снова перекрестился.

— Вот чертова страна! — воскликнул он в полной растерянности. — Москиты, змеи, акулы, ураганы, а теперь еще и это... Они и в самом деле пьют кровь?

— За четыре дня могут до смерти обескровить человека.

— О Боже!

— Я вам больше скажу, — добавил Сьенфуэгос, решив во что бы то ни стало преодолеть упорное сопротивление жертвы. — На исповеди я готов даже признаться, как именно прикончил того мула. Я убил его вовсе не кулаком; а всадил в кожу ногти, смазанные особой пастой по туземному рецепту, она убивает почти мгновенно, — с этими словами он раскрыл ладонь, скрючив пальцы в угрожающем жесте. — Одна крошечная царапинка — и вы покойник.

— Час от часу не легче! — воскликнул монах, отшатнувшись в испуге. — Никогда не встречал ничего подобного! Не будь я связан тайной исповеди, обратился бы прямиком к губернатору, чтобы он отправил тебя в тюрьму.

— Я знаю, — улыбнулся Сьенфуэгос. — Именно поэтому я здесь.

— А ты опасный тип, — пробормотал брат Бернардино, утирая нос в отчаянной попытке успокоить расшатанные нервы. — Убирайся отсюда вон и забирай свою гнусную тварь.

— Я уйду, но не раньше, чем вы поверите в мой рассказ и отпустите мне грехи.

— Отпущу грехи? — ошеломленно повторил священник. — Ты явился в обитель Господа, угрожая мне этой адской тварью и колдовской отравой и требуешь отпустить тебе грехи? Пинок по яйцам — вот что ты от меня получишь, а не отпущение грехов!

Праведный гнев доброго францисканца не унимался до самой ночи; никогда прежде в своей смиренной келье он не молился столь истово, как в этот судьбоносный день, навсегда оставшийся в его памяти.

Потребовалось немало времени, прежде чем этот бесспорно умный, рассудительный и преданный своему служению человек наконец-то успокоился и понял мотивы загадочного визитера, который умудрился превратить святое таинство в трагикомедию. В глубине души брат Бернардино де Сигуэнса не мог не восхищаться похвальным стремлением этого человека спасти любимую женщину.

Он все еще отказывался поверить, что где-то существует черная вонючая вода, которая может загореться, как трут. Монах, конечно, знал, что если оливковое масло смешать со спиртом и поджечь, оно даст примерно такой же эффект, но откуда в мире взять столько масла, чтобы оно толстым слоем плавало на поверхности воды и при возгорании могло превратить целое озеро в пылающий ад?

А впрочем, здесь самые невозможные вещи оказывались возможными; у него на глазах ясное лучистое утро за считанные часы превратилось в ревущий ад, а легкий бриз внезапно потопил флот и почти до основания разрушил целый город.

Он все еще не мог поверить в очевидные факты: что безобидная летучая мышь может питаться кровью, а мула, оказывается, можно убить при помощи обычной царапины.

Все, что прежде казалось невозможным, оказывалось вполне возможным по эту сторону Сумеречного океана, на протяжении многих тысячелетий служившего границей между неведомым и хорошо знакомым, истинным и ложным, реальным и фантастическим.

Это брат Бернардино де Сигуэнса признавал, а значит, мог признать и то, что вся эта нелепая история с доньей Марианой Монтенегро не прояснила его отношения с Богом, а наоборот, запутала.