Светорада тоже пошла туда, Игорь двинулся следом, все еще выискивая среди собравшихся Ольгу. Но тут рядом оказался Стема, еще разгоряченный после пляски. Позвав за собой, он постелил им пушистую овчину в первом ряду слушателей, поклонился, приглашая сесть.

– Ты, как погляжу, везде успеваешь, – мило улыбнулась ему Светорада, – может, еще сбегаешь и попить мне принесешь?

Обратилась вроде бы приветливо, однако Стемка лишь отмахнулся. Да так небрежно, что даже Игорь удивился – до чего же его дружинник неуважительно к невесте своего князя относится. А она – ничего, смолчала.

– Вижу, Стемид тебе должного почтения не оказывает? – Игорь вдруг захотел быть предупредительным с невестой. – Так только скажи – вмиг ушлю его.

Стема, похоже, расслышал слова своего князя, бросил косой взгляд, усаживаясь в стороне, однако Светорада будто и не придала значения сказанному. Сидела, обхватив колени, такая нарядная, сверкающая золотом, голова высоко вскинута. Даже в ее небрежной позе было столько изящества и горделивой грации, что Игорь опять подумал: До чего же она хороша! И вовсе не строптива, на Стему совсем не обиделась. Полюбить такую… Но на ум опять пришла Ольга, и Игорь стал искать ее в толпе собравшихся, высматривать знакомое лицо. Но среди освещенных пламенем костров лиц Ольги не было…

И тут Олеся запела – громко, сильно, ее яркий голос летел высоко, будто жар-птица крылья раскинула:

Песня была протяжная и печальная, голос Олеси звучал, перекрывая все голоса, заставляя стихнуть веселый гомон. Она стояла, освещенная светом костров, статная и высокая, в двурогой, унизанной жемчугом кике, с гирляндами подвесок вдоль щек, теребила пальцами светлую косу, и глаза ее были устремлены на кого-то одного, будто и пела она только для него. Как показалось Игорю, смотрела Олеся то ли на Светораду… то ли на Стему, усевшегося в шаге от княжны. Игорь даже усмехнулся: вот Стемка пострел, успел-таки заморочить голову купчихе смоленской! Наверное, именно к ней убегает Стрелок из дружинной избы и пропадает до рассвета. А ведь певунья и впрямь пригожа! Игорь нашел, что в Смоленске немало красавиц, на которых любо поглядеть. Но все равно нет никого краше его невесты. Да что же это с ним сегодня – будто только разглядел, на ком женится. Игорь даже обнял Светораду, притянул к себе, неожиданно ощутив, как напряглась княжна, стала тихо высвобождаться из его рук. Игорю было интересно, видит ли Ольга, что ему и дела нет до ее шашней с Гуннаром, когда рядом такая красавица писаная сидит.

А Олеся все пела. О том, как к лебедушке прилетел ее лебедь белый, как бьется он с воронами за свою милую, как слабеют его силы, одолевают черные вороны. И тогда воскликнула лебедушка, чтобы летел он в поднебесье синее, оставил ее, ибо нет для нее другой радости, кроме как знать, что ее милый выжил.

Когда песня смолкла, на поляне наступила тишина, многие сидели пригорюнившись, некоторые бабы и вовсе носами шмыгали, вытирали глаза головными покрывалами. И тут Светорада подала голос:

– Не ладно это, Олеся, что ты такую жалостливую песню в светлый праздник поешь. Тоску развела, будто мы дни Морены злой [90] отмечаем, а не Ярилин праздник.

Да, княжна Светорада за словом в карман не полезет и не станет ждать, пока другие, более мудрые и достойные, голос подадут. Вот и вышло, что она тут всем заправляет: по ее знаку скоморох Вострец, только что подыгрывавший Олесе на свирели, заиграл веселую мелодию, народ стал прихлопывать в ладоши, а Олеся, в белой нарядной рубахе с пышными рукавами, подбоченясь и поводя плечиком, запела о солнце и его лучах, отогревающих все вокруг, побуждающих людей к радости, пляске и веселью.

Вокруг тоже начали улыбаться и прихлопывать, скоморохи били деревянными ложками в такт мелодии. Стемка же оглянулся через плечо на княжну, посмотрел как-то неприветливо. Да и она, похоже, была не в духе, даже пнула его в бок ножкой в расшитой калиге:

– Что пялишься? Говорила же, принеси мне попить! Ишь, как ведет себя с дружинником, будто он холоп какой!

Если раньше Стема и состоял при дворе князя Эгиля, то теперь он больше при Игоре и тому следовало бы заступиться за Стему. Однако Игоря сейчас беспокоило другое: он выпил довольно много пива, вот и не сиделось на месте, надо было отлучиться. Он встал, выбрался из толпы, пошел к лесу. Надо же, от какой малости иногда может зависеть настроение! Князь даже вздохнул с облегчением, пока стоял за большим дубом, справляя нужду. Но, видимо, не он один в зарослях бродит…

Игорь вдруг резко остановился, различив голос Ольги, произносивший по-скандинавски:

– Лучшего момента не будет. На праздник середины лета, именуемый у нас Купалой, у многих будет лишь одно желание – веселиться да любиться. Вот этим мы и воспользуемся. И это также верно, как то, если бы сама Ловн за нас похлопотала, а Вар дала свое благословение.

Игорь замер, будто и дышать перестал. В груди сдавило, кровь в голове так зашумела, что он не разобрал ответа Гуннара. Но и без того все понял: эти двое решили сойтись на празднике Купалы и почти уверены в успехе. Как сказала Ольга, за них похлопотала сама Ловн – благосклонная к людям богиня, помогающая там, где нет никакой надежды… А Вар… Вар помогает влюбленным сойтись, давая им свое покровительство. И вот Ольга… его Ольга… которая столько раз клялась ему в любви, которая носит его ребенка…. Хитрая сука! Да и Гуннар отправил своих людей и вернулся в Смоленск не иначе как по ее зову.

Игорь еще долго стоял в тишине. Со стороны долетали звуки – то слышался голос Олеси, то народ что-то подпевал ей хором. Все веселились, а вот Игорь не знал, как ему теперь изображать радость, как слиться с вольно ликующей толпой. Он уже понял, что любовники – а то, что Ольга и Гуннар были любовниками и она наставляла Игорю рога с этим хмурым варягом, Игорь не сомневался – успели присоединиться к пирующим. И когда Игорь выйдет к ним, Ольга будет как ни в чем не бывало глядеть на него своими светлыми лучистыми глазами, лживыми, как улыбка Локи [91] … Будет улыбаться своим пухлым ртом, еще горячим после поцелуев Гуннара… Ибо чем они еще занимались в этот праздник любовного томления, если не целовались?