Любопытство профессора Голованова постепенно стало утихать, и он даже перестал предпринимать попытки что-либо разузнать о тайной деятельности своего коллеги, когда грянул гром среди ясного неба. То, что случилось в тот день, заставило сильно взволноваться не только его самого, но и, очень скоро, весь научный мир в целом.

Однако давайте выясним все по порядку о тех невероятных обстоятельствах. Итак, это случилось в один из понедельников…

Не зря говорят, что первый день трудовой недели — самый тяжелый. Голова профессора Голованова болела сегодня сильнее обычного, и тому были веские причины.

Как правило, со временем у человека происходит привыкание к употреблению алкоголя: количество спиртного принятого за один раз постепенно увеличивается, голова не так болит по утрам, а тошнота и вовсе исчезает после регулярных «вливаний» лет эдак через пять. Но, тем не менее, профессор Голованов не умел пить водку. Невзирая на довольно частые праздники в большой семье, где только со стороны жены было с десяток сестер-братьев-дядей-тетей (не говоря уже про родню со своей стороны), «уничтожение» спиртных напитков давалось профессору с невероятным трудом. Каждый раз, собираясь с утра на работу после чьего-нибудь Дня рождения, профессор Голованов, поскуливая в своей постели, слезно просил свою жену сделать ему какой-нибудь «компрессик на лобик». Затем он все-таки вставал, и, обычно не завтракая (так как это было чревато обратимостью процесса), с бледным лицом, и бешено колотящимся сердцем, спешил, как мог, на работу. Профессор был наделен лишним весом (впрочем, так же, как и большинство членов его многочисленной семьи), и даже его дети, любители мороженого и жареных цыплят, были эдакими «пухленькими ангелочками», как называла их не менее пухленькая бабушка — теща профессора, Татьяна Михайловна.

И вот так, в один из самых обычных понедельников, профессор Голованов отправился в свой, ставший уже родным, университет. Дом его находился всего лишь на расстоянии одного квартала от места работы, и наш дорогой профессор никогда не пользовался транспортом. С великой радостью он осознавал, что ему не приходится толкаться в городских пробках, как это случалось с ним раньше, когда он учился и работал, проживая в Москве.

Ко всему прочему, пешком ходить было полезно. Один квартал, это целых четыреста метров с хвостиком, а если учесть еще и подъем на третий этаж до своего кабинета, так это вообще был целый поход.

Профессор Голованов очень гордился собой, и порой, во всевозможных кампаниях, держа рюмку в руке, в свете застольной беседы, обязательно старался подчеркнуть свою приверженность к пешим прогулкам, да и вообще к здоровому образу жизни.

И сегодня, в понедельник, проходя мимом промтоварного магазина, Профессор почему-то остановился, и посмотрел в витрину. Надо полагать причиной такого поступка было его желание увидеть там то, что хотя бы отчасти, могло отразится в большом стекле. Здесь, на улице, утреннее солнце падало под таким углом, что отражения в витрине магазина были довольно неплохо видны, и профессор Голованов стал всматриваться в детали.

Что ж, лицо его было слегка помято, но выглядело вполне терпимо, капельки пота выступили у него на лбу и сейчас блестели, отражаясь даже при слабом свете такого импровизированного зеркала.

«Вполне сойдет. Опухлость ведь пройдет к обеду, надо надеяться» — подумал Голованов и отражение слабо кивнуло ему головой, словно бы соглашаясь с ним. Затем он вытащил из кармана чистый и идеально выглаженный носовой платок и вытер выступивший пот вначале со лба, а потом и со всего лица.

И вот, в тот самый момент, когда он прятал в нагрудный карман влажный платок, его правый глаз уловил какое-то движение на асфальте. Профессор повернул голову и увидел тощего кота, который вяло переходил тротуар, вальяжно направляясь от дома к газону. Совсем ненадолго тот остановился, и как-то, почти осуждающе, посмотрел на, так и замершего с платком в руке, человека. Проделав свой путь до конца, зверь скрылся в зарослях боярышника, растущего вдоль всего газона.

Все это заняло каких-то секунд пять, но что особенно поразило профессора, так это раскраска кота. Сам он был вроде бы черным, но когда кот на секунду повернул свою усатую морду к человеку, стало видно, что половина физиономии зверя окрашена в белый цвет. Еще одной особенностью было то, что глаз на черной стороне морды кота был обведен белым ободком, в то время как глаз на белой стороне носил черную окантовку.

Профессор ни в коем случае не был суеверным человеком, поэтому, двигаясь через «опасный» участок тротуара, он не плюнул трижды через левое плечо, и, тем более, не стал обходить это место по сложной и длинной траектории. Тем не менее, раскраска кота почему-то заинтересовала ученого. Он никак не мог вспомнить, что она ему напоминала.

«Какой-то знакомый символ с востока» — наморщил лоб профессор, силясь вспомнить его происхождение — Кажется из японской или буддийской мифологии. В студенчестве я, кажется, что-то читал на эту тему. Мне еще давала книжку по этой тематике та девушка-неформалка. Кажется ее звали Маша. Да-да, точно, я еще все время старался затащить ее в постель, но она почему-то всегда надо мной смеялась. Эх, были времена…»

Таким вот образом, идя мимо городских витрин, пытаясь при этом вспомнить особенности символики востока, и смешивая это занятие с воспоминаниями о своей бурной студенческой молодости, профессор Голованов незаметно подошел к дверям университета.

— Товарищ профессор, господин Голованов! — вахтерша встал из-за своего стола, и почти вприпрыжку побежала вслед за вошедшим преподавателем. Заботливо тронув того по плечу, женщина протянула профессору ключи. — Не забывайте, а то как вы в кабинет-то попадете.

— А…да, благодарю, Алексеевна — рассеянно ответил тот ей.

Затем профессор забрал из рук вахтерши ключи, автоматически сделав комплимент по поводу ее цветущего вида, после чего жизнерадостная вахтерша, вгоняемая в краску благодаря словам душки-профессора, расцвела в улыбке.