— Сейчас вся Россия об этом думает. И ждет видимых результатов, я полагаю.

— Да. А в чем вы видите главную причину событий, которые в конечном счете привели там к столь тяжкому, я бы назвал, противостоянию власти и капитала?

— Я недавно в выступлении одного нашего экономиста такую фразу услышал. Во всем мире банкротство — институт оздоровления предприятия. У нас же — институт перераспределения собственности. Я согласен с ним. Большинство из тех, кто владеет собственностью и с кем мне приходилось сталкиваться в процессе расследования, вовсе не думают о здоровье государства. Они все еще перераспределяют. Орлов хотел поставить точку и публично заявил об этом. А для острастки Припугнул, как он это хорошо умел, что если, будут ему мешать, пересажает их всех. Не столько испугались, сколько поверили, что действительно может это сделать. И — результат… У нас недавно разговор возник любопытный. Кто-то сказал, что Орлову на Новодевичке якобы собираются памятник поставить — генерал во весь рост! Впечатляет, мол. А другой заметил: так ведь сущность-то его не в том была, чтобы давить все вокруг себя…

— Любопытно, — президент качнул головой, — что ответил бы генерал…

— Алексей Александрович в самую последнюю минуту своей жизни думал совсем не об этом.

— Да? — спросил президент с легким удивлением. — И вы знаете о чем?

— Он обращался к Богу с просьбой, чтобы не помешали России в ее процессе очищения души, ее воскресении.

— Вот как, — помолчав, сказал президент. — Пусть это будет и нам утешением…

— Он успел повторить последнее слово, как заклинание, несколько раз. И только после этого жизнь оставила его. Наверное, он видел в этом и свое оправдание на Божьем суде.

— Возможно, там… — Президент вскинул голову к макушкам сосен и сдержанно улыбнулся. — Ждет всех… Но у нас с вами, по-моему, нет никаких оснований судить его… Прощай, генерал…

— И прости…