Его глаза исследуют мои, желая получить ответы, которых я не могу ему дать. И оттого, что я молчу, на его стиснутой челюсти начинает биться жилка. Черты его лица, затемнённые ночным небом, напряжены в ожидании. Мерцающий уличный фонарь создает разительный контраст между его враждующими эмоциями.

Чувствую, как защитная стена внутри меня ощетинивается от его нежелательного внимания. И единственный известный мне способ, как удержать его на расстоянии — вернуть ему его же вопрос.

— Я могла бы спросить у тебя то же самое, Колтон. Кто причинил боль тебе? Что преследует тебя, время от времени мелькая в твоих глазах?

От моей тактики его брови выгибаются, но сосредоточенный взгляд непоколебим:

— Я не слишком терпеливый человек, Райли, — предупреждает он. — Я жду так долго только потому…

— Некоторые истории лучше не ворошить, — прерываю его я, слова вырываются из меня почти шёпотом, и моё дыхание сбивается.

Он ведёт пальцем по моему подбородку, а потом медленно проводит им по моей нижней губе.

— Теперь, — шепчет он в ответ, — я могу понять.

Его ответ меня удивляет, подтверждая моё предположение, что, на самом деле, он скрывается от чего-то в самом себе. Или убегает от этого.

Колтон склоняется к моим губам для медленного, долгого поцелуя, и из моей головы испаряются все мысли. Его нежность неожиданна, и я хочу запечатлеть этот момент в своей памяти. Чтобы наслаждаться им после. Я беспомощно вздыхаю у его губ, наши лбы на краткий миг соприкасаются.

— Спокойной ночи, Колтон.

— Спокойной ночи, Райли, — он отклоняется, берётся за ручку водительской двери, открывает её и усаживает меня внутрь. — До следующего раза, — бормочет он перед тем, как захлопнуть дверь.

Я запускаю двигатель и отъезжаю от бордюра. Машинально тяну руку, включая стереосистему, и чейнджер выбирает диск номер шесть. Бросаю взгляд в зеркало заднего вида, и, пока двигаюсь вниз по улице, машину затопляет мелодия. Я вижу силуэт Колтона, как он качается на пятках, засунув руки в карманы, стоя под мерцающим фонарём. Как ангел, сражающийся с темнотой, или дьявол, разрушающий свет? Который из них — не знаю. Не считаясь ни с чем, он продолжает стоять, мой личный рай и ад, глядя, как я уезжаю, до тех пор, пока я не сворачиваю за угол, теряя его из своего поля зрения.

Я держу путь домой, несколько минут подпевая льющейся из динамиков музыке и проигрывая ещё раз в голове проведённый с Колтоном вечер. Делаю это машинально, по привычке, поскольку слова и ритм песен успокаивают меня. Заехав на подъездную дорожку своего дома, кладу руки на руль, а голову роняю на руки. Не то чтобы в моей жизни было много парней, но это было самое сильное, страстное, и странно уютное свидание в моей жизни. Я трясу головой, когда снова повторяю эти слова.

Святое дерьмо! Это — всё, что я, на самом деле, думаю о своем вечере. О неожиданном сталкерстве Колтона. Дьявол на моем плече повторяет мне, что это моя вина. Если бы я вела себя как обычная я, то никогда бы не оказалась жертвой его ловких рук в том закулисном алькове. Не очутилась бы в ситуации, в которой вынуждена говорить: «Спасибо, но меня это не интересует», подстёгивая это преследование — чистый вызов, долгожданную новизну в его мире нетерпеливых и ко всему готовых женщин.

Я вскрикиваю от неожиданности, когда в окно автомобиля кто-то стучит. Глубоко задумавшись, я не заметила, как к моей машине подошла Хэдди. Пока я открываю ей дверь, моё сердцебиение приходит в норму.

— Привет, Хэд. Подожди секунду, — я тянусь за своими вещами.

Я чувствую, как изменилось положение Хэдди в дверном проёме, потому что её тело перекрывает свет из гаража, бросая тень на переднее сиденье.

— Это Matchbox Twenty3? — спрашивает она, напрягаясь, чтобы расслышать музыку, тихо звучащую из стереосистемы.

«Ой-ой, — говорю я себе, — теперь она в курсе, что что-то происходит». Моя подсознательная склонность слушать Matchbox Twenty, когда я расстроена или что-нибудь обдумываю, вернулась, чтобы меня преследовать. Хэдди слишком хорошо знает это из тёмного периода моей жизни. И она так хорошо знает меня, что понимает: определённому моему настроению и мыслям соответствуют определённые песни.

Я смотрю на неё, её руки лежат на бёдрах, чувствую раздражение, волнами исходящее от неё, и не вполне понимаю, что ей известно. Потому что от этого зависит, как сильно я получу за то, что скрывала.

Если она очень сердита, никакие рациональные объяснения не помогут. Или если она чувствует себя обиженной. Я издаю тихий стон, поскольку мой и без того интересный вечер собирается продолжиться. Она никогда не отступит, пока не получит ответы, которые хочет. За её невинной красотой скрывается острый как бритва ум, и это одурачивает многих — но не меня.