Он сердцем почувствовал правильность этих слов. Они причиняли больше боли, чем тот кнут, которым он недавно отходил её по спине. А, значит, были правдой, так как правда всегда болезненна.

 - Я не знаю , какой он, - почти шёпотом признался Дэниел.

 - Дэниел. Часть вторая – всё , чем был Дэниел. Часть первая, только мудрее, умнее и много сексуальнее. Нет, правда, чем ты занимался весь год? Ты такой твёрдый, что моё сердце может разбиться о твои мышцы.

 Дэниел рассмеялся, почти покраснев от этого эротичного одобрения достоинств собственного тела.

 - Это всё подъёмы в горы и экспедиции по тропическим лесам. Я исходил всю Южную Америку.

 - Звучит не ахти.

 - А мне нравилось.

 Она в притворном ужасе содрогнулась.

 Вот и мечтай после такого, как хорошо было бы иметь её спутницей во всех этих странствованиях в глуши.

 - Так, может, расскажешь, что в жизни Дэниела, часть первая тебе нравилось больше всего? Только про походы не надо.

 Дэниел, усмехнувшись, обдумал вопрос. Впрочем, в этом не было необходимости, он уже знал ответ.

 - Мэгги. Тут нечего и думать.

 - Потому что она была твоей сабой? Твоей собственностью?

 - Потому что она была моей женой. Мне нравилась наша семейная жизнь. Нравилось выходить с ней в люди и говорить: «Познакомьтесь, это моя жена, Мэгги». Нравилось, когда она представляла меня, как своего мужа. О мужчинах ходит дурная слава, говорят, наш пол боится брака. Я не боялся. Женитьба на ней стала самым удачным решением в моей жизни.

 Элеонор смотрела на него без улыбки.

 - А теперь расскажи, что в жизни Дэниела, часть первая было самым худшим.

 И снова он уже знал ответ.

 - Мэгги.

 Похоже, Элеонор этот ответ ни капли не потряс.

 - Почему?

 Дэниел, медленно выдохнув, поправил подушку под спиной.

 - Когда мы поженились, ей было тридцать девять. В медовом месяце исполнилось сорок.

 В ярко-зелёных глазах Элеонор мелькнуло понимание.

 - Боже, Дэниел. Так ты хотел детей?

 Даже просто говорить об этом вслух казалось предательством памяти Мэгги. Но с Элеонор, он не мог ничего утаить.

 - Я да, она - нет. Карьера была её жизнью. В конце концов, я собрался с духом и предложил кого-нибудь усыновить или удочерить... лучше бы не предлагал. А через неделю, она пошла на ежегодный медицинский осмотр и...

 - Рак.

 Дэниел кивнул.

 - Тогда он был ещё, можно сказать, под вопросом.

 Элеонор придвинулась и нежно, понимающе погладила его подбородок, губы, лоб.

 - Знаешь, даже если бы я его бросила, или если бы он умер, и я стала свободной...
– она замолкла, словно, собираясь с духом.
– Дэниел, я бы никогда не родила тебе детей.

 Он изумлённо вытаращился на неё.

 - Эль...

 Она покачала головой.

 - Я не хочу детей. И не то чтобы хочу замуж. Порой в голове такая мысль мелькает, но это не моё. Даже пообещай я остаться с тобой... через полгода-год , вероятно, ушла бы. И причина была бы даже не в нём, а во мне.

 - Почему ты…

 - Почему я это говорю? Потому что это правда, и тебе надо её знать. То, что было у нас с тобой, - совершенство. Но это не так уж сложно, если речь всего о неделе. То, что было у тебя с Мэгги, - брак. То, что у нас с ним, тоже в каком-то роде брак. Но между тобой и мной? Не более , чем медовый месяц.

 Эти слова ударили его, подобно лезвию тяжёлого ножа.

 - Знаешь ли, ты такая же садистка, как и он, - пошутил Дэниел, надеясь, что она не услышит муку в его голосе.

 - Я получила от него несколько ценных советов, как причинять боль.
– Она выдохнула и улыбнулась.
– Однако в мои намерения не входило тебя ранить. Я хочу тебе помочь. Тебе надо выбросить меня из головы. Ты сам знаешь, я не то, что тебе действительно нужно. Тебе нравилось быть мужем. Ты хочешь детей. Со мной ты этого не получишь.

 Он молчал, лишь смотрел на неё невидящим взглядом. Кровать прогнулась, и он заметил уголком глаза, что Элеонор стала одеваться. Натянула на бёдра юбку, обула туфли на низких каблуках и застегнула блузку, даже ни разу не поморщившись из-за побоев. Несмотря на свои двадцать пять, девушка уже была прожженной профи.

 - Знаешь, из тебя получилась бы чертовски хорошая Доминатрикс, - сказал Дэниел, когда Элеонор вернулась к кровати.

 Та скрестила руки на пышной груди и приподняла бровь.