Наш на это спросил прямо — Что имеешь в виду?

— То, — отвечал грек, — что латинский догмат выправлен специально для главы Римской церкви, объявившим себя наместником Бога на земле. По его прямому указанию и наущению. Не удивлюсь, если император Генрих к тому руку приложил. А это скверна хуже любой языческой.

— Грекам ли говорить? — Переспросил латинянин. — Там, где Император и есть глава Церкви.

— Помазанник Божий. — Отвечал грек. — Всем понятна разница. Он не слушает подсказок князей, не вертится, чтобы угадать, с какой стороны дунут.

Тут все взорвались дружным криком негодования. Были, кто за, а были, кто против латинян. Наш готов был оспорить, но Болдуин, видя, что грек хочет продолжать, приказал нашему сесть, а тому продолжать.

— Потому вы крестите, вызывая замешательство. Потому погружаете в воду единожды, а не трижды, смешиваете три ипостаси в одну. Крестите не во имя неба, а всего лишь — земли. И даже не погружаете, а всего лишь обливаете, или даже окропляете, не освобождая от греха.

— Где сказано в Писании — погружать и сколько раз? — Яростно оспорил наш. — Сами вы умаляете образ Христа, потому что не молитесь его именем. Говорите — Господи помилуй, но никогда — Христос. Покойника целуете в губы, потому что не верите в Жизнь Вечную, боитесь смерти на деле, не на словах. Прощаетесь навеки, усомнившись в грядущей встрече. Сомневаетесь, как ваш Иоанн. А когда сомнение угнездилось — нет страшнее, червивое яблоко не сделаешь здоровым, только с виду здоровое, а изнутри гниет. Так и живете. Даже обрядам следуете языческим. Боду для крещения греете, тело маслом мажете. Где такое видели? У Христа, у учеников? Не было этого. Искажаете. А отсюда до прямого богохульства меньше шага. Волосы растите на лице, вопреки посланию Павла. Разве не слышали, если муж растит волосы, то бесчестье для него.

Грек выслушал обвинения спокойно, даже надменно. — В мелочности, в недостойных придирках — ересь. Потому затемняет истину и оплевывает ее, что не выносит света. Боится явить порочный лик и закрашивает. Те, кто изменяет учению по заблуждению или из корысти, всегда станут обвинять прочих. Ясно для чего, прикрыть собственный грех. Но не прикроют.

— Как же, как же. — Насмешливо возразил на это отец Климент, даже не дал закончить. — Как же это бородатые греки, причащаясь, окунают свои бороды в кровь Христову. Это ли мелочь? И почему совершают Евхаристию на квасном хлебе? Сказать за них? Потому что приписывают силу закваске, а не самому благословению. Знают о своем несовершенстве. Потому моют алтари после латинян, если случается служить с ними в одной церкви, потому не разрешают латинянам присутствовать при своем богослужении и причащении Святых Даров. Потому, что не силу видят в себе, а слабость. Нечем гордиться. Где сомнение, там и ересь.

Наш выкрикивал под сочувственный шум. Греку тоже пришлось кричать. — Если сила за вами, почему рветесь в наши церкви? Отвечу. Потому что сомневаетесь в своей.

— И крестите. — Перебивал отец Климент. — Тайно крестите отступников при переходе из латинской церкви в греческую. Стараетесь сдержать огласку, потому как ведаете, что совершаете недостойное. А церковь апостольская открыта, принимает всех, кто не прячется от света.

А грек криком кричал свое: — Кто не со мною, тот против меня. Или уже вовсе не читаете Писания? Видим, похоже, что забыли. Давно вы отошли от православия, от Вселенской Церкви и Единого Бога. Как можете принимать Святые Дары из рук греческих священников, не отказываясь от своих догматов? Ими оскверняете. Сольется Церковь в единую, не благодаря вам, а вопреки, но сколько душ до этого загубите, скольких соблазните..

— Никогда. — Вопил наш. — Сами еретики. Богохульствуете.

Теперь встали и латиняне, и греки. Вскочили, толпились друг против друга, размахивая руками. И зрители вскочили, окружили спорщиков, казалось, готовы вцепиться друг другу в волосы. Самое время было вмешаться Болдуину. Он так и сделал. Перед этим сказал несколько слов посланнику, тот тоже встал, рукой махнул, приглашая стражу подойти поближе.

— Много полезного мы узнали за эти дни. — Сказал Болдуин. — Вместе с нашим другом и союзником пришли к одному мнению. Пусть духовные отцы и дальше спорят между собой. Я вижу, они много еще хотят сказать друг другу. Наше дело, следуя воле Божьей, помнить о земном. О мире. О людях наших. О спасении души. Пусть каждый помолится об этом. С Богом.

На том и закончили. Вечером того же дня стало известно, что три латинские лампады над Гробом Господним стали меркнуть и погасли. А греческие продолжали гореть.

__

 __

Путь от Константинополя до Иерусалима опасен. Проще морем до Яффы, если бы не пираты. В каждой складке берега укрыты их стоянки, и выходят на промысел, не таясь. Как гиена следует по пятам, так и эти — чуют слабость империи, не может схватить и покарать за разбой. Потому так дерзко нападают на византийские суда, а латинских боятся. Император Алексей знал, латинцы хоть не поощряют, но и не препятствуют разбою, сами только и думают, как ослабить торговую мощь империи, богатея за счет чужих несчастий. И мало им, больше хотят. Все их сочувствие по поводу пиратства — ложь, притворство, а еще пуще, злорадство, почти не скрываемое. Алексей видел ясно, но удерживал себя от справедливого гнева. Гнев бессильного направлен против него самого, истощает последние силы, а врагов и недоброжелателей только укрепляет и множит. Потому император терпел, выжидал и сокрушался для вида, жалуясь посланцам Венеции и Генуи. Он знал им цену. А сам ждал своего часа. Он умел ждать. Знал, наступит время справедливости и возмездия, как наступило оно для Боэмунда Тарентского — вождя сицилийских норманнов, властителя завоеванной крестоносцами Антиохии. Низвергнул его Господь в ад. Будет Боэмунд гореть там бессрочно. И поделом.

Теперь, когда Боэмунда не стало, нужно было браться за отношения с латинцами, засевшими в Иерусалиме. Многое изменилось с тех пор, двадцать лет миновало, как они торговались здесь в Константинополе по поводу вассальных обязательств. Он — Алексей, хоть приложил тогда немало усилий и средств, но не слишком верил, что такие обязательства выполнимы. Скорее наоборот, должно было франков затоптать мусульманской конницей и покончить с двуличным Папским замыслом. Тогда казалось, замахнулись на невозможное — освободить Иерусалим. Не верил император в победу крестоносцев, но торговался с ними отчаянно и вынудил принести вассальную клятву. На верность себе. А потом стал ждать, как бы не решилась судьба похода, он оставался в выигрыше. Но франки пробились к Святому Городу, взяли его и с тех пор, несмотря на малочисленность, побеждали врагов. Можно думать, франкам помогает сам Бог. Но нет, Алексей видел их насквозь — жадных, корыстных, завистливых. Сам император купил преданность каждого, кроме Танкреда. И того бы заполучил, только недосуг было. Но ведь взяли они Город, отбили врагов, а теперь расселились по всей Палестине, нисколько не озаботясь его — Алексея согласием. И стали силой. Не мог император этого не видеть. И венецианцы проклятые, и генуэзцы считались с ними. А мусульмане, язычники! Византию теперь так не чтили, как этих. Рим распустил щупальца, как осьминог. Сколько ушло сил в малоазийские патриархата, сколько истрачено на борьбу с ересями. Есть из-за чего. Христианство и император — в одном лице. А теперь Рим отнимает у него крест, как будто из руки умершего, не торопясь, по одному разжимая пальцы. И уже почти разжал проклятый. Без веревки душит, без ножа режет. До чего дошло. Доносят императору, Иерусалимские святыни на кораблях увозят в Рим. Ступени от дома Пилата разобрали и утащили в свое логово. Кому бы такое в голову пришло. Кощунственная затея, святотатство неслыханное, но кто об этом вспомнит, когда в Риме встанет новая церковь? Никто. А скажут — столица мира. Сколько Византия выстрадала за веру, за Бога — все забудется, а Рим — грабитель встанет на крови, на костях мучеников, на святых камнях и будет сиять.

Нет, не бывать этому. Пора приниматься за работу, не жалеть усилий. А главное, умнее быть, хитрее. Франки грубы, драчливы, неспособны к тонкой дипломатии. Вот и преимущество. Пока что Алексей попрекает их вассальной присягой — зачем принесли, если не думаете исполнять? Все правильно, но они знают — император бессилен. Если пугать, а силы нет, не только бояться, вовсе слушать перестанут. Или, еще обидней, начнут смеяться. Тогда уже не поправить. Кнута на них нет, а пряник отсюда не больно сладок. Но нужно разговаривать, убеждать, вести диалог равных. Выиграть умом, кому же, как не ему, это по силам.