– Он сказал мне не вмешиваться в его дела, - упрямо процедила Филиппа, кромсая вилкой залитые приторным карамельным сиропом вафли. Перл, пораженно округлив глаза, всплеснула руками и повернулась к своей кошке, меланхолично вылизывающей лапки.

– Трикси, ты тоже это слышала, мамочкины уши не врут? Это с каких это пор мы делаем то, что парни нам сказали, м? Ты видишь, что из этого вышло? А я скажу тебе, что: ничего хорошего!
– Глосс манерно щелкнула пальцами с нежно-розовым маникюром.
– Слезы, депрессия, голодание!.. Ты, милая, конечно, поступай, как знаешь, но я бы на твоем месте пошла к Призму. Если он влез в дела Эссекса, ты сейчас очень ему нужна.

– Я говорила ему!
– рявкнула Арклайт, остервенело швыряя вилку на тарелку. Прибор трагично брякнул и, отскочив, кувыркнулся в воздухе и упал на ковер, янтарные капли сиропа запачкали велюровую обивку и пестрый ворс. Котята пугливо юркнули к матери, воинственно распушившей хвост, Перл глубоко вздохнула, качая головой. Филиппа яростно сжимала кулаки, и глаза полыхнули гневным аметистовым огнем.
– Говорила, что это безумие, что только псих добровольно свяжется с Синистером! Я не хотела, чтобы Роб влезал во все это, но разве он меня послушал?! Он же такой до черта умный, он все знает лучше всех, и мои советы ему на хрен не сдались!

– Ох, детка… - Перл мягко погладила пылающую щеку Сонтаг, еще мокрую от недавних слез, раскаленную гневом.
– Я еще ни разу не встречала мужчину, который бы добровольно признал свои ошибки, но вот такая у нас доля. Внутри каждого парня сидит маленький, упрямый, самовлюбленный и самоуверенный мальчишка со спермотоксикозом, который и подталкивает их на все эти глупости, а разделить их, увы, ну, никак не получится, они идут комплектом. Так что если любишь Роберта - люби и его внутреннего гремлина. Ну, или сиди здесь и заедай тоску моим фирменным шоколадным тортом. Если что, в холодильнике есть еще эклеры.

***

Кислород поступал в легкие маленькими порциями, от каждого вздоха внутренности пропарывало болью, которая кроваво-алыми вспышками расцвечивала окружающую его чернильную темноту. Слабость сковала конечности, что-то едкое вливалось в вены через тонкие иглы, которые вещество плавило прямо под кожей, и жидкий металл впаивался в кости, прорастал в теле крохотными острыми гранями и тут же таял, исходил пузырями и начинал расти вновь. Вязкий удушающий жар сменялся колючим холодом, глухо, как сквозь вату, Призм слышал голос, далекое эхо, больше похожее на гул, редкие всполохи мертвенно-белого тусклого света разъедали густую тьму, которая то мягко качала мутанта на волнах, баюкала ласково, словно мать, то душила, наваливалась всей толщей, грозя раздавить. Это было очень похоже на смерть, но боль ясно давала понять, что он еще жив, и Роберт цеплялся за нее отчаянно, хотя все сильнее и сильнее его тянуло вниз, где боль слабела, отступала, где Призм переставал чувствовать даже себя. Тело становилось легким, эфемерным, точно сотканным из тумана; мутанта подхватывало и несло куда-то прочь, но иглы вгрызались в его вены, впрыскивали кислоту и резко тянули Призма из бездны. И так без конца. Время словно перестало существовать, Роберт будто балансировал где-то за его пределами. Это была не смерть, но во сто крат ее хуже. Он был будто мошка, тщетно бьющаяся в медленно застывающей смоле, затекающей мутанту в глаза, уши, в рот и в нос. Пузырьки серебристой вереницей поднимались вверх, над головой сквозь жидкую черноту проступал диск белесого света, дрожащий, гаснущий и в тот же миг вспыхивающий вновь. Красноглазая тень протянула к нему руки, подняла Роберта легко, будто ребенка, и темнота вдруг лопнула, рассыпаясь жирными брызгами. Каленый воздух хлынул в легкие, мутант поперхнулся, давясь, но жадно ловил ртом еще и еще. Что-то склизкое стекало по лицу, заволакивало взгляд мутной пеленой, сквозь которую размытой белым пятном маячило лицо Натаниэля Эссекса. Ученый уложил Призма на операционный стол, пальцем очищая рот пациента от слизи; звуки, свет, запахи обрушились на мутанта всей мощью; мутант, беспомощный и слабый, словно новорожденный щенок, дрожал, не чувствуя ничего, кроме распирающей боли в груди и быстрой горячей пульсации в висках.

– С возвращением, Роберт, - его небрежно похлопали по щеке. Голос Синистера, медово-сладкий, сочащийся льстивым участием, лился в уши, заглушая все остальные звуки, даже собственное сердцебиение. Свет маленького фонарика сек глаза с остротой бритвы.
– Или правильнее будет сказать - с днем рождения?

Эссекс надавил на щеки Призма, вынуждая его открыть рот, и вылил ему на язык какую-то маслянистую субстанцию, отдающую на вкус ржавчиной. Мутант чувствовал, как она лениво скатывается в глотку, и оттуда вниз по пищеводу, как внезапно судорога согнула его пополам, желудок выкрутило от острой рези, и мужчину вырвало слизью и желчью. Ученый заботливо поддерживал его голову над металлическим судном, мягко массируя горло.

– Ты отлично справился, Роберт. Было нелегко, но ты выдержал. Можешь собой гордиться.

– Й-ах-х… - сдавленный хрип вырвался из груди вместе с очередным желчным сгустком, и Эссекс успокаивающе потрепал мутанта по голове, словно собаку.

– Не напрягайся, друг мой, тебе еще нужно привыкнуть к новому телу. Атрофация пройдет через несколько часов, а может, и быстрее. Насколько я успел заметить, у тебя большая жажда жизни.

– Я-а… - Роберт силился подняться, но немощь снова и снова швыряла его обратно на стол. Как давно все это?.. Сколько он здесь пробыл? Что Синистер с ним сделал?! Призм замотал головой, стоило ученому узкой трубкой катетера потянуться к его губам, и мятежно сжал зубы, когда Натаниэль цепкими пальцами схватил его подбородок, фиксируя. Страх крохотными молоточками колотился в виски, тело было вялым и безвольным; живой оставалась лишь голова, и паника раздувалась раскаленным шаром, заполняя все сознание. Чтобы Эссекс с ним не сотворил, Призм больше не позволит, не позволит ему!.. Лицо мистера Синистера хранило спокойное, даже апатичное выражение, однако в глазах промелькнул карминный огонек недовольства.

– Роберт, право же, не стоит все усложнять. Твое упрямство может замедлить процесс восстановления. Уверен, что ты этого не хочешь. Чем раньше мы закончим, тем быстрее ты сможешь вернуться к Арклайт. Арк-лайт. Филиппа. Ты помнишь Филиппу, Роберт?
– при упоминании знакомого имени по телу прокатилась волна звенящей дрожи; Призм замер, вонзив взгляд в бесстрастное лицо Эссекса. Филиппа… Сонтаг. Арклайт. Пурпурные жесткие волосы, аметистовые глаза… и красные царапины на коже от его пальцев. Призм любил… любит ее. Один-единственный кивок выпил жалкие остатки его сил, и мутант, опустошенный, обмяк на столе. Уголки тонкого рта ученого приподнялись в хищной улыбке.
– Помнишь? Хорошо? Мозговая активность стабильна… Объект реагирует на внешние раздражители… С тобой было удивительно приятно работать, Роберт. Надеюсь, нам с тобой еще удастся посотрудничать.

Мечтай, мысленно плюнул Призм и от боли выгнулся дугой, едва не ломая позвоночник, когда Эссекс принялся сгибать и разгибать его руку, разрабатывая.

– Привыкай, Роберт. Привыкай. Совсем уже скоро ты станешь настоящим мальчиком.

***

Синие вены, просвечивающие под болезненно-желтой шелушащейся кожей, оплетали по внутренней стороне рук и убегали под рукава футболки. На сгибе локтя сливово-синим пятном растекся след от укола, и крохотная ранка запеклась темно-бордовой корочкой, которая постоянно трескалась и кровила. Последняя инъекция была неделю назад, однако след от нее все никак не желал заживать. Тело тяжело переносило любые повреждения, даже слабый ушиб вспухал гематомой, а любая царапина воспалялась и гноилась. Волосы, пшенично-желтые, сухие и ломкие, лезли, на расческе оставались целые пучки, а ногти, мягкие, тонкие, словно бумага, слоились и трескались; глаза чесались и слезились. Мистер Синистер уверял, что это лишь побочные эффекты, и все со временем пройдет. Не все сразу же, Роберт, мягко упрекал он, и красные блики в его глазах дрожали огоньками прицелов. Призм рассеянно коснулся сухими ладонями своих запавших щек. Остро выступали скулы и угловатый подбородок, запали окруженные тенями глаза, чуть подрагивали тонкие, синеватые губы; все было таким… непривычно мягким, чувствительным. Тело, раньше ощущавшееся одним целым, рассыпалось, распадалось кусочками мозаики. Было так… странно, словно был Призм бесплотной тенью и наблюдал за самим собой со стороны. Нет, не за собой; Роберт был мутантом, а человек, стоящий сейчас перед зеркалом, которое криво ухмылялось продольной трещиной, был болен, отравлен. Принял яд за панацею и глотал его жадно, словно голодный птенец, желая измениться, стать другим, а теперь, изменившись, не знал, что со всем этим делать.