– Как?
– изумился я.
– Уже рожать?

– Дурачок!
– засмеялась жена.
– Меня кладут на сохранение.

– Что?

– На всякий случай, молодой папаша, - встряла нянечка.

– Тогда хочу видеть врача!
– взбрыкнул я.
– Я должен знать...

– А шо тебе доктор, милай? Знай свое дело: тащи фрукту... в этом самом... неграничном количестве... Яблоки там, груши, вишню, черешню...

– Черешню?
– переспросил я.

Я вываливал запасы медовой черешни в унитазный лепесток, когда пришел мой младший брат Борис, он же Бо, он же Бонапарт. Был в строгом темном костюме, при галстуке. На лице торжественно-траурное выражение, шишка на лбу припудрена, что несколько ее маскировало.

– Можешь меня поздравить, - сказал Бо.

– Поздравляю. С чем?

– Аида остается. Аида не едет в Эмираты.

– Почему? В Эмиратах хорошо. Там коммунизм.

– Какой там на хер коммунизм, - поморщился мой младший брат.
– Там триппер. Этот проклятый Халим...

– Не миллионер?

– Миллионер, но с триппером.

– Вот что значит - случайные половые отношения, - нравоучительно проговорил я.

– Я уже давно прекратил всяческие сношения, - ответил Бо.
– С Аидой и прочими. Я теперь большой человек.

– Но маленького роста, - посмел заметить.

– Это не имеет значения.
– Выставил ногу вперед.
– Над моим образом работают СМИ и прочие заинтересованные структуры.

– Заинтересованные в чем?
– не понял я.

– Скоро узнаешь.
– И кивнул на телевизор: - Включи и не выключай.

– То есть нас ждут перемены?

– Вот именно!
– Поднял руку.
– Кардинальные перемены. Все мы находимся на очень трудном этапе преобразований. Важно в этой ситуации не растеряться, не падать духом...

– Хватит!
– не выдержал я.
– Иди к черту. Или я высморкаюсь в твой галстук.

– Ну что за манеры?
– вскричал Бо.
– Ерничаешь, провоцируешь, занимаешься дуракавалянием...

– Чем?

– Дуракавалянием!
– повторил.
– Вон хорошую черешню выбрасываешь. Выудил из унитаза ягоду, кинул в рот, пожевал.
– Отличная, а ты...

– Слушай, брат, - не выдержал я.
– Моя черешня, что хочу, то и делаю!

– Мыслить надо по-государственному, Саша...

– Стоп!
– заорал я не своим голосом.
– Изыди, сатана!
– И принялся выталкивать взашей порождение догматического времени.
– Сначала изучи классиков марксизма-ленинизма, а потом учи массы.

– Я уже изучаю!
– оказывал сопротивление.

– Изучи, тогда и поговорим о текущем моменте!
– И выпер вон будущего временщика.

Странная, практически необъяснимая закономерность наблюдается: чем ниже росточком вождь, тем непредсказуемее и непристойнее события, сотрясающие нашу Богом проклятую, недееспособную, замордованную, великую страну.

Кто-то объяснил просто: малорослые вожди первое, что делают, подравнивают всех под себя, и поэтому летят головы с камчадальских плеч. Хотя я думаю - дело в другом: каждый гражданин республики считает за честь лишиться лишней головы ради глобальных камуфляжных идей.

Однажды, гуляя в Парке культуры и отдыха имени знаменитого пролетарского писателя, который в последний смертный час свой очень беспокоился о судьбе французских крестьян, к своим же, родным, он почему-то не выказывал никакого участия, хотя они мерли как мухи в хлебородных краях, пожирая в голодном беспамятстве собственных детей; так вот, гуляя по прекрасному парку, мы с Бо набрели на измерительные приборы, от которых я и узнал конкретный рост своего младшего брата. Его рост вполне соответствовал общероссийскому стандарту - 150 см плюс-минус два сантиметра.

По этому поводу я, помню, тогда пошутил, мол, быть тебе, брат, лидером отечества.

А теперь размышляю: почему бы и нет? У нас каждый имеет право стать тем, кем он хочет. Почему бы миропомазаннику, сыну генерала и кухарки, не стать во главе государства? Недоделанный сын уездного учителя был? Был. Сын холодного сапожника был? Был. Сын малоросского люмпен-служащего... Ну и так далее. Будет сын кухарки. Главное, чтобы звезды ему благоприятствовали. Впрочем, генеральские звезды, переходящие в маршальские, разве тому не надежная гарантия?

В х-фокусе объектива - планета Земля.

На околоземной орбите - спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку городка в степи. Средний план: над городскими развалинами плывет чад. На проселочных дорогах потоки беженцев. Танковое соединение двигается по шоссе.

* * *

Город с высоты птичьего полета. Он шумен, многолюден, праздно-трудолюбив. Пластается в летней утренней неге.

Мимо площади, где в центре стоит, как символ тоталитарного прошлого, пустой гранитный постамент, мчатся автомобили правительственного кортежа. Прохожие провожают их обвинительно-обывательскими взглядами. В одном из авто - маршал, если судить по золотым звездам на погонах и алым лампасам на брюках.