– Это... это такая подлость!
– сказала она.

– Не знаю, не знаю, - отвечал.
– Твое будущее - в твоих руках.

– Что тебе от меня надо?
– кричала, перекосившись от злобы и ненависти, а ведь раньше производила впечатление спокойной и уравновешенной.

Я сказал, что мне надо. Несчастная зарыдала, занервничала и пустила себе кровь. И по этой уважительной причине не отозвалась на любезное приглашение дать себя моему лучшему другу.

Остальные же ее подружки, когда вновь явились в гости, повели себя тоже очень нервно: галдели, как птицы вороны, и все норовили выцарапать мне глаза, словно не понимая, что заниматься фотолюбительством без зрения так же трудно, как кастрированному - любовью.

Чтобы успокоить разгневанную хлюпающую похоть, было выдано каждой по бутылке вермута из солнечной Италии. Юные греховодницы тут же вылакали все и принялись разоблачаться, как в стриптиз-баре Орландо. Их было четыре, прекрасных и удивительных голых фей, которые, толкаясь потертыми боками, принялись ходить по комнатам в поисках счастья. Я бы снова с удовольствием утешился меж их ног, где находились ароматные, поросшие жестким кустарником расщелины, да слово надо держать - и поэтому явил возбужденным пьяным мегерам писаного красавца Бо.

– Сделайте его счастливым, - попросил я, вспомнив Альку. Вспомнив ее, подумал: может быть, хорошо, что она умерла?

Не знаю, что солдатки любви делали с моим товарищем, но мне, сидящему на кухоньке, казалось, что в квартире совершается радикальная перепланировка с перестановкой мебели. При этом неслись такие вопли, визги, стоны, что возникало впечатление: моему счастливому другу отрывают все, что только можно оторвать.

После окончания love story я отдал одноклассницам, как договаривались, компрометирующий материал и, проводив их, оплодотворенных тварей, до порога, вернулся к Бо. Он был бездыханен и немощен, лежал ничком в вонючей клейкой луже отработанного счастья.

– Ну как, брат, еще хочешь?
– поинтересовался я.

– Нэ-э-э, - простонал.
– Больше не надо.

– А что так?

– Они... они чуть не оторвали, - пожаловался, - зубами...

И он, безусловно, прав, мой приятель: свои чувства надо сдерживать. Аида, близорукая сука, пренебрегла этим - и едва не лишила человечество жизни, а мужа хорошей работы; такая вот неприятность.

Утомленное солнце склонялось к закату и мысли о заслуженном отдыхе. Бледные фиолетовые тени неба намекали о сумерках. Природа, истомленная дневной жарынью, оживала.

Оживал и человек на Посту весьма секретного Объекта. Ваня с трудом разлепил раковины глаз, и перед его мерклым взором предстал непрезентабельный скукоженный мирок, где полностью отсутствовал смысл бытия. Проще говоря, пожар похмелья бушевал в груди у горемыки, и это пламя можно было потушить только определенным горюче-смазочным материалом.

– Ой, дурно мне!
– взвыл Ванюша, шурша во рту наждачным языком.
– Нет счастья в жизни.

– Пропил ты его, бедовый, - услышал женский голос.

– А ты кто?
– искренне удивился, увидев малознакомую знакомую.

– Ууу, допился!
– обиделась та.
– Люба я, Любаша. Кто клялся в любви до гробовой доски?
– И ее требовательные сильные руки взболтнули несчастного бражника.

– Не надо так, - сознательно предупредил тот.
– Я человек неожиданный.

– Это уж я поняла, - запричитала женщина.
– Вот дура-то стоеросовая! Ушла бы с приличным человеком.

– Это еще с кем?

– Да твой соподельник, что ли? Сразу видать... уважительный он, обходительный.

– Загоруйко, ага?
– Похмельно-мутноватая пелена поползла с глаз, и Ванюша увидел перед собой дощатую дверь, закрытую на амбарный замок.

Судорога надежды пробила измученные члены выпивохи. Лицевые мышцы слепились в подобие улыбки. Нетвердым, но верным шагом шагнул к заветной двери. Решительным движением скрутил косметическую преграду.

– Что ж ты, вражина, делаешь?
– закричала Любаша.

Однако вредитель уже вовсю хозяйничал в маленькой химической лаборатории. Там на столе стояли приборы, аппараты, колбы, на стене висели таблицы с формулами и портретик бородатого Д.И. Менделеева. Ваня нюхнул одну колбу, другую и наконец заметил под столиком странный аппарат, похожий на самогонный. Шланг из него опускался в бутыль литров на десять, где клубилась подозрительная свинцовая субстанция.

– Во! Профессор дает, - обрадовался сменщик, - а говорит: не употребляю, не употребляю! Сейчас мы десять капель в целительных целях.

– Ванюшечка, а может, не надо?
– высказала здравую мысль женщина. Все ж таки химия.

– Вся жопа синяя!
– мило хохотнул пьянчужка, опрокинув к лицу посудину в попытке выцедить лечебную дозу.

Тщетно - тяжелая мглистая субстанция гуляла в стеклянной оболочке, не желая ее покидать.

– Что за, мать моя, бутылка?!
– взревел Ванечка, встряхивая таинственный сосуд.
– Зараза, не идет! Ну, химия, в Бога, в душу!..