В дирекции по эксплуатации зданий рыдало радио. Дверь, мне нужная, оказалась заперта. И я отправился на поиск живых людей. Никого не было, кроме шалой, изморенной бессонными ночами любви девицы, которая общалась по телефону:

– И он что? А она что? А он? А она? И он? А она? И что? С ним? Без него? В него? У-у-у!

– Девушка, - не выдержал я, - а где Ильина-Бланк?

– А она? А он? И она? И он? Лю-ю-юбят?

– Девушка!

– Вы что? Не видите? Я разговариваю...

– Вижу, - решил не отступать.
– Где Ильина-блядь-Бланк?

– Любят, надо же!
– И мне: - Нет Ильиной, блядь, нет, и бланков тоже нет!

– А где она?

– Гражданин!
– Девушка от возмущения поднялась с места. Грудь у нее была великолепная; на такой груди спи, как на пуховой подушке.
– Вы знаете, какой сегодня день?

– Какой?

– Черный день календаря!

– Извините, - сказал я.
– У вас красивая грудь, - сделал комплимент.
– На такой груди можно спать, как на пуховой подушке. Желаю успехов!
– И ушел.

Поговорим о любви. Почему-то лицемерно считается, что детишек находят в капю-ю-юсте, а того, кто считает, как я, например, что все-таки их находят в плодах манго, обвиняют бог знает в чем.

А что касается девушки из дирекции по эксплуатации, то у нее действительно красивая грудь. И долг каждого мужчины говорить ей и подобным ей об их достоинствах, им это нравится, хотя некоторые привередливые могут залепить пощечину.

Пощечины я не получил, следовательно, девушка многоразовой эксплуатации осталась моим комплиментом довольна.

что чувствовал Кулешов, когда шел по коридорному подземелью, когда уже знал, куда этот коридор ведет? Что же он чувствовал, смертник?

А ничего не чувствовал.

Ни-че-го.

А если быть абсолютно точным: довольство от того, что наконец происходит событие. За три года! Правда, за эти три года случилось еще одно событие, странное и загадочное, - появление корреспондентки газеты. Но тогда Кулешов не в достаточной мере был центром события, не был центром мироздания, не был, - а вот сейчас, сейчас, сейчас...

На площади у театра происходили диковинные события. Солдатики стройбата притянули к крышам аэростат. Алюминиевый каркас рамы лежал, утопая в мартовских лужах. У грузовиков скучали офицеры. Фанерные полотнища с изображением членов высшего политического руководства страны стояли, прислоненные к загрязненным бортам машины. Басил старшина:

– Кого цеплять-то? А? Скоро?.. Мне народ кормить надоть. Ежели не цепляем, в Бога! душу! вашу! е'мать, то вызывайте походную кухню! Второй день без горячего!..

Офицеры отмахивались и были, конечно, не правы: какая может быть служба без горюче-смазочного материала?

камера была как камера, но пустая - только стены-стены-стены-стены.

– Ты, родной, не бойся и не дрыгайся!
– Офицер внутренних войск был нетрезв по причине рождения сына.
– А то некоторые нехорошо себя ведут, себе же во вред.
– Офицер дышал перегаром, поправляя тело Кулешова для удобства выстрела.
– Так, отлично! Гляди пред собой и думай о приятном, о бабах можно! Понял? И смерть легкую гарантируем. Понял? Со знаком качества! Понял?

В театре нарумяненный и ломкий юноша-педераст провел меня в дирекцию. В дирекцию чего: искусство-эксплуатации? По радио гремели на всю планету куранты. В кабинете группа людей оживленно обсуждала проблемы творчества. При моем появлении все разом замолчали, точно заговорщики.

– О! Это наш автор, - нашлась Белоусова.
– Вы все его пьесу читали! Товарищи! Наш паровоз, вперед лети!

Все как-то весело оживились.

– Это не моя пьеса, - тихо, но с ненавистью проговорил я.
– Про машиниста.

– Ах да!
– занервничала старая шлюха, которую вся постановочная часть драла на декорациях.
– Ах да! Да! Но, дорогой товарищ...

– Александров!
– рявкнул я, напоминая.

– Александров!
– вскинулся человек с мятым многомерным лицом пьяницы.
– Я - режиссер Факин. Читал-читал вашу работу. Занятно-занятно. Рад познакомиться.

– И я тоже, - выдавил из себя, чувствуя новый неудобный мягкошерстный костюм.

– Но, дружище! Ситуация, - развел руками режиссер.
– Сейчас даже я бессилен. Ситуация непредсказуемая... жизнь непредсказуемая...