Йенни стояла у окна и смотрела на Грама. Пока он говорил, в ней все нарастало неприязненное чувство к нему. Господи, конечно, он прав! Но как бы он там ни рассуждал, он все равно не может понять, что именно заставляет ее страдать.

– Это ничего не изменяет… если даже и есть правда в том, что ты говоришь, – сказала она. – Очень может быть, что ты даже и прав…

– Но ты должна согласиться, Йенни, что все вышло к лучшему. Было бы хуже, если бы вы поняли это позже… когда между вами установилась бы более прочная связь, порвать которую было бы гораздо болезненнее…

– Ах, это все не то… не то! – оборвала она его с раздражением. – Главное это то, что я презираю саму себя. Поддаешься какому-то минутному настроению… лжешь себе самой… Нет, надо твердо убедиться сперва в том, что ты действительно любишь, прежде чем сказать это, чтобы уже потом не изменять своему слову… Я всегда больше всего на свете презирала такое легкомыслие… А теперь мне приходится стыдиться самой себя…

Грам бросил на нее быстрый взгляд. Сперва он побледнел, а потом густо покраснел. Через минуту он заговорил прерывающимся от волнения голосом:

– Я сказал только, что лучше, когда люди, не подходящие друг другу, открывают это прежде, чем… чем эти отношения настолько глубоко врезаются в их жизнь… в особенности в ее жизнь… что след этот никогда уже больше не сглаживается. Если это так, то лучше попытаться добиться известной гармонии в отношениях… Если же это невозможно, то остается… Ведь я не знаю, как далеко… как далеко зашли ваши отношения с Хельге…

– О, понимаю, что ты хочешь сказать! Что касается меня, то для меня тождественно то, что я хотела принадлежать Хельге… что я обещала это… и не могу сдержать своего слова. Для меня это так же унизительно… может быть, даже больше, чем если бы я принадлежала ему…

– Этого ты не скажешь, если когда-нибудь встретишь человека, которого ты полюбишь истинной и великой любовью, – сказал Грам тихо.

Йенни пожала плечами.

– А ты веришь в истинную и великую любовь, как ты выражаешься?

– Да, Йенни, – ответил Грам со слабой улыбкой. – Я знаю, что на вас, молодых, уже одно это выражение производит комическое впечатление. Но я верю в такую любовь… и имею основание для этого.

– Я думаю только, что каков человек, такова и его любовь. Человек с сильным характером и правдивый по отношению к самому себе не будет разменивать своих чувств на маленькие увлечения… Я была уверена, что я сама… Но мне было уже двадцать восемь лет, когда я встретила Хельге, а я ни разу еще не была влюблена… и мне было досадно на саму себя. И вот я хотела попытаться влюбиться… А он действительно полюбил меня, он был молод, в нем говорила искренняя страсть, и это соблазнило меня… И вот я стала лгать себе, совсем как все другие женщины… он заразил меня своей страстью, и я поспешила уверить себя, что и в моем сердце заговорила любовь. А ведь я знала, что такие иллюзии мертворожденные… что они умирают, как только клюб-ви предъявляют малейшие требования… О, теперь я знаю, что я точь-в-точь такая же эгоистичная, такая же мелочная и лживая, как и всякая другая женщина… Так что ты можешь быть уверен, Герт, что я никогда не познаю твоей великой и истинной любви…

– Нет, Йенни, я этому не верю… – и Грам снова грустно улыбнулся. – Что же касается меня, то одному Богу известно, я не велик и не силен, и во лжи и злобе я прожил тогда уже долгих двенадцать лет, и был я тогда на десять лет старше, чем ты теперь, когда я встретил… женщину, научившую меня чувству, о котором ты так презрительно говоришь… И я познал тогда это чувство так глубоко, что я никогда уже не сомневаюсь в нем больше…

С минуту царило молчание.

– И ты все-таки остался… с ней… с твоей женой… – сказала Йенни тихо.

– У нас были дети. Тогда я не понимал, что не могу иметь какого-либо влияния на своих детей, когда сердцем и душой я принадлежал другой, а не их матери… Та, другая, была также замужем… и несчастна. У нее была девочка. Ее она, конечно, могла бы взять с собой… Муж пил… Вот, видишь ли, это было одним из наказаний за то, что я связал свою судьбу с той… с моей женой… к которой я не питал ничего, кроме мимолетной чувственной страсти…

Наши отношения были слишком прекрасны, в них не могло быть места для лжи. Мы должны были скрывать нашу любовь, как преступление… Ах, Йенни, Йенни… счастье навсегда умерло для меня…

Она подошла к нему. Он встал, и с минуту они стояли, молча глядя друг на друга, не двигаясь.

– Ну, мне пора уходить, – сказал он вдруг сухо и решительно. – Я должен быть дома в обычное время… А то она опять заподозрит что-нибудь…

Йенни кивнула головой.

Грам направился к двери, и Йенни пошла за ним.

– Нет, Йенни, – сказал он, оборачиваясь, – тебе нечего бояться, что твое сердце неспособно любить. Я уверен, что у тебя горячее и большое сердце!.. А теперь скажи, хочешь ли ты считать меня своим другом?

– Да, – ответила Йенни, пожимая ему руку.

– Спасибо!

Он нагнулся и поцеловал ее руку. Он целовал ее долго, дольше, чем когда-нибудь раньше.

В ноябре Гуннар Хегген и Йенни Винге устраивали совместную выставку своих картин. Лето Гуннар Хегген провел в Смоленене и писал там красный гранит, зеленые сосны и голубое небо. Потом он съездил в Стокгольм и продал там одну картину.

В Христиании он сейчас же разыскал Йенни и пришел к ней.