Бросился я вперед и вцепился в него. И Илял Олмаз очень сильный, но этот — настоящая пружина. Были у него синие глаза, из всего лица только их я и запомнил, хитрые глаза; стоит мне шевельнуться, а он уже понял, что я задумал. Хоть ты и сильный, а я все равно тебя сломаю, потому как ежели ты такой уж молодец, так нечего было подсылать ко мне своих людей. Подумал я так, и мне сразу полегчало. Так полегчало, как будто после целого дня работы я выкупался и надел чистую рубашку.

И победил я его…

Всю свою силу собрал в руках, так собрал, что потом упал в раздевалке, вокруг что-то говорили, обнимали меня, а я упал прямо на мозаичный пол и видел близко-близко его рисунок. Перенесли меня на скамейку. Я не говорил, не дышал. Не помню, когда почувствовал радость. А журналисты всегда об этой минуте спрашивают и ведь не могут понять, а все придумывают, сочиняют. Потом наши мне рассказали, что в раздевалку прибегал к нам один из американцев и спрашивал карту, потому что Боб Рейли хотел посмотреть, где находится эта Болгария.

Флаг наш очень красивый… Стоял я на лесенке и весь дрожал, даже был момент, когда пришлось опереться на плечо Иляла Олмаза.

Очень красивый наш флаг. Увидел я, как он медленно поднимается над другими, услышал я наш гимн… не помню всего, потом на снимках я себя видел: наклонил голову и плачу. Плачу, а слезы капают на золотую медаль. Вот такую фотографию я привез моему сыну и, когда он вырастет, обязательно ее ему покажу. Пусть знает: был день, когда и его отец плакал.

Вот о чем я сейчас думаю. И вот какими словами. Вроде все понятно, но как только самолет приземлится, я замолкну и ничего не смогу сказать.

Больше всего люблю смотреть через окошко, как самолет снижается над Софией, когда начинают различаться черепичные крыши домов.

Люди в аэропорту машут руками. И батя мой приехал. Я его по полушубку узнал. Вперед его поставили, рядом с девушками с цветами. Мне сказали, что из самолета я должен выходить первым. Такой порядок. Только одного я не знаю — к кому мне подойти прежде: к девушкам, у которых букеты, или к бате?

Перевела Татьяна Прокопьева.

Дончо Цончев

Большая победа

За рулем был старший брат. Младший лежал на откинутом назад сиденье и сквозь полуприкрытые веки смотрел, как всходит солнце. А солнце поднималось медленно; большое, красное и сонное, оно гудело и подпрыгивало на разбитой дороге вместе с небом, вместе с ощетинившимися ветвями подстриженных вязов, вместе с птичками и сверчками, которых невозможно было разглядеть при скорости сто тридцать километров в час, но в лесу они наверняка были. Все выглядело именно так: подпрыгивал не автомобиль, а солнце, не он, а жаворонки и спящие сверчки неслись назад со скоростью сто тридцать в час, и не он, а весь окружающий мир, задыхаясь и свистя, мчался вперед вот уже двадцать девять часов без остановки.

И пусть весь мир перевернется, пусть земной шар треснет, как расколотый орех, но на этот раз они непременно должны победить!

Вечно последние — такими их знали все, кто интересовался этим истинно мужским видом спорта. Иногда в самом начале соревнований им удавалось вырваться вперед, они выжимали все из своей старенькой машины, но потом, как правило, мощные автомобили соперников настигали их, обходили и оставляли позади себя в облаке пыли, а вечером победители наполняли блестящие кубки шампанским и угощали неудачливых братьев.

Оба они были здоровыми и сильными, и, казалось, ничто не мешало им выиграть ралли хотя бы один раз. Старший брат с детства играл в футбол, отлично бегал и прыгал. В школе он одерживал победы почти во всех видах спорта, но так уж случилось, что ни одним из них не занимался серьезно.

И только теперь, когда ему было уже за тридцать, страстно увлекся автоспортом. Он делал все, что было в его силах, вот уже несколько лет принимал участие в каждом ралли, но…

Как тяжело ему было постоянно проигрывать! Оказавшись в свои годы где-то на среднем уровне, старший брат никак не мог смириться с этим положением и на свои занятия автоспортом смотрел как на последнюю возможность. Он хорошо понимал, что этот вид спорта завоевывает неслыханную популярность, ведь недаром за длительной борьбой на дорогах следили сотни тысяч болельщиков — он видел их по всей стране, видел даже ночью, и совсем скоро лучшие гонщики с надписью «НРБ» на груди будут мчаться по европейским дорогам, защищая эти дорогие буквы. Что может быть важнее? При одной мысли о такой минуте его сердце замирало и в голове теснились десятки трудных вопросов.

Юность младшего брата была похожей. Он добился значительных успехов в боксе, но после маленькой житейской неурядицы ушел из спорта, как раз в тот момент, когда тренеры всерьез заговорили о нем и стали связывать с его именем большие надежды. И когда к неудавшейся боксерской карьере прибавились постоянные поражения в ралли, от его естественной, свойственной каждому сильному и ловкому парню уверенности в себе почти ничего не осталось. Чувство неуверенности росло в нем быстро, как бесполезный и прилипчивый сорняк, постепенно овладевая им и проявляясь во всем, к чему он прикасался. Душа его была очень хрупкой, поэтому, вероятно, было сильным тело, словно созданное, чтобы защищать душу. Какой-нибудь листок, оттенок, дуновение ветра могли повлиять на важные для него решения, но не многие догадывались об этом, обманутые его внешним видом. И когда в очередной раз он терпел поражение и видел, что все его надежды вновь превратились в еще один упущенный шанс, в глубине души что-то страшно кричало, ругало его, ненавидело, заставляло ругать и ненавидеть других. Далеко он зашел в своей ненависти, слишком далеко… Постоянные поражения и неприятности провоцировали его самым ужасным образом, но он привык молчать.