Шрифт:
А мы, хотя и у нас есть оправдание, были бы непростительно виновны перед ее памятью, если бы продолжали оставаться прежними».
Но это письмо показалось Момчилу напыщенным. И он передал все дело Поэту:
— Слушай, надо человека успокоить!
— Как писать, так я!
Точка зрения поэта
Наверно, у поэта слегка изменена структура зрачка. Он все видит под острым углом.
Случай с расшатанным клином приводит его к довольно крутым мыслям:
Сам того не желая, убиваешь,
Ни о чем не подозревая, отнимаешь чужое дыхание.
Не хочешь, а ударяешь локтем или взглядом.
Не сознаешь, а ранишь улыбкой, жестом, молчанием.
Знаешь ли кого заденут твои слова?
Еще одно нежданное письмо
Момчил скрыл от своих родителей, что совершил то, для чего, возможно, и был создан: спас чужую жизнь. Но какая-то газета попала в руки соседей. Те бросились, ошеломленные, в тихий домик, где — надо же! — вырос герой!
Отец и мать читают и не верят. Да он ли это? Озорник Чило! Возможно ли? Альпинистом стал и не спросился! А если бы спросил их?
Момчил в столице изучал биологию, увлекался новыми открытиями в области молекулярной теории генетического кода, носителя наследственности, и совсем не задумывался о стариках, чью наследственность воспринял.
А они не могли заснуть по ночам. Особенно отец. Ему представлялись каменные глыбы, головокружительные пропасти, угрожающие сыну. Отец преисполнялся ужасом и торжеством. Хотел написать сыну о своей отцовской гордости за него, но та же гордость не давала.
Наконец письмо получил Мерзляк. Он вздрогнул, ощутив всю силу чувств этого чужого отца:
«Милый юноша!
Из газеты случайно узнал о вашем подвиге. Больше всего меня взволновало то, что вас было двое. Дружба, прошедшая через такое тяжкое испытание, остается на всю жизнь.
Я не знаком с тобой, но чувствую тебя близким. Я могу спокойно умереть, зная, что сын мой имеет такого друга.
Я испытываю двойную радость, вживаясь в радость того отца, сын которого спасен вами.
Мне хочется еще многое сказать, но слезы застилают глаза.
Крепко жму твою смелую и верную руку —
отец Момчила».
Мерзляк показал письмо Момчилу, но не отдал, а оставил во внутреннем кармане куртки. Ему казалось, что это письмо согревает его.
А сын тогда еще был слишком юн, слишком поглощен наукой и горами, и лицо его было ясным.
И мы не посмеивались еще над его суеверностью.
Странный сон
Осень стареет, и город превращается в обнаженную, ветреную, туманную и размокшую серость. Лучше нет времени для сосредоточенности на своих мыслях.
Момчил допоздна засиживался над французской книгой по биологии. Копался в словаре. Не находил нужных слов. Неужели в языке появилось столько новых слов и в старых словарях их уже нет?
Он погружается в мир генов. Там время течет стремительно. Элементарные частицы движутся со скоростью, превышающей скорость света. Каждая частица клеточного ядра — каждый миг повсюду и нигде. Неуловима. Случайность властвует бесконечным числом мутаций. Жизнь — результат случайности. Почему же тогда так поражает нас своей нелепой случайностью смерть?
«В этой бесконечной лотерее, где вероятность его появления равнялась почти нулю, человеку повезло… Наконец-то человек знает, что он одинок среди бесконечности вселенной, в которой его возникновение — случайно. Его судьба, его цель никем не обоснованы. Ему остается лишь выбор между светом и тьмой».
Момчил поник головой над словарем в напрасных поисках нужного слова. И внезапно в светящийся круг настольной лампы вошел его отец. Как он сгорбился! И почему его впалая грудь обмотана альпийской веревкой?
— Иду я, сын, карабкаться по скалам.
— Но, папа, это не для твоих лет!
— Я знал, что ты так скажешь, но не хотел уходить не простившись. Прощай!
Момчил вздрогнул. Голос отца. Сияющий добротой голос. Он все еще озаряет слух. И ни нотки укора. А сын никогда не прощался с отцом, отправляясь в горы.
Момчил снова склоняется над непроницаемым миром клеточного ядра, в котором гудят законы обратного времени.
Телеграмма пришла на следующий день.
Момчил поехал первым же поездом, пораженный сразу двумя ударами: смертью и сном. Удастся ли ему разгадать эту двойную загадку?