— Въ разсрочку. По частямъ.

— И ты осмливаешься мн это предлагать?

Тоннесъ Глай восклицаетъ:

— Въ разсрочку? — Господинъ консулъ! — Разрази меня Господь на этомъ мст….

— Но я думаю, что ты это все-таки подумалъ.

— Да, разв нельзя было бы раздлить эту сумму на дв части? На двоихъ? Если господинъ консулъ не въ состояніи заплатить одинъ, то она можетъ добавитъ такъ сказать, подлиться съ господиномъ консуломъ. У нея много денегъ.

Консулъ быстро встаетъ съ мста. — Теперь убирайся! Вонъ! Слышишь….. Впрочемъ, ты можетъ-быть уже говорилъ съ нею объ этомъ?

— Я намекалъ ей.

Консулъ обдумываетъ и садится опять.

— Дло не въ томъ, что я не въ состояніи былъ бы этого сдлать, — говоритъ онъ. — Но хотть и быть въ состояніи исполнить — это дв вещи разныя. Это равняется тому, что я отдалъ бы деньги своихъ собственныхъ дтей…… Сколько она думаетъ взять на себя?

— Этого она не говорила. Но она во всхъ отношеніяхъ очень добра, это извстно господину консулу. Она, конечно, не будетъ скряжничать.

— Половину, — говоритъ ршительно консулъ. — Ты думаешь, я торгуюсь? Больше чмъ половину она не должна платить.

Въ этомъ вопрос они оказались солидарны.

— Мою половину ты можешь получить завтра. Когда кассиръ будетъ здсь; у меня нтъ ключей.

Консулъ выпустилъ Тоннеса Глайа, а самъ вернулся въ контору, зажегъ лампу и слъ помчтать покурить и взвсить…

Ночные сторожа все стояли на томъ же мст. Они видли, какъ впустили Тоннеса Глайа въ долъ и какъ его выпустили обратно. Но они ничего не слышали. И они абсолютно ничего не могли понять. Поэтому они ршили нагнать Тоннеса Глайа. Но это имъ не удалось. Тоннесъ Глай увидалъ ихъ; онъ направился прямо къ гостиниц, прошелъ мимо нея и скрылся по ту сторону фонаря, гд его никто не могъ увидать.

И снова встрчаются въ вечерніе часы ночные сторожа, устраиваются поуютне съ трубкой во рту, ведутъ разговорь и прогуливаются.

— Я опять перешелъ на жевательный табакъ для трубки, говоритъ одинъ изъ нихъ.

— Я тоже, — отвчаетъ другоі, зажитая трубку.

— Кардусскій табакъ, который я обыкновенно употреблялъ раньше, съ годами чертовски вздорожалъ.

— Онъ настолько дорогъ теперь, что его и не купишь.

— Вс жизненные продукты растутъ въ цн. Скоро невозможно будетъ жить. Да, разв то, что я говорю, не правда?

— Это кажется богохульнымъ, Тобизенъ, но это правда, что ты говоришь! А что касается жизненныхъ потребностей, то я вижу, что вс должны копить деньги и слдить за тмъ, чтобы «грошей хватало», какъ правильно говорить старинная пословица. Моя младшая дочь конфирмовалась весной. Ты думаешь, мы были въ состояніи купить ей новое платье? Это такое важное и отвтственное событіе, но она должна была надть платье своей сестры.

— Люди завидуютъ намъ, чиновникамъ. Они говорятъ, что у васъ деньги врныя. Теперь я спрашиваю тебя, Маркуссенъ, какая польза мн, что я чиновникъ, если жизненные потребности такъ вздорожали, что больше жить невозможно? Едва я получу свое нищенское жалованіе, какъ, глядишь, его уже нтъ. Деньги будто уплываютъ.

— Теперь я спрашиваю тебя, Тобизенъ, какъ ты думаешь, кому это извстно боле другихъ? Мн. Когда гроши будутъ невидимы въ моихъ собственныхъ рукахъ, значитъ жить невозможно.

— А между тмъ въ этомъ году макрели совсмъ не были рдкостью. Но вс люди жалуются. Я слышалъ, что банкъ хочетъ отказывать въ кредит.

— Что ты только ни скажешь! Но это же это говоритъ?

— Да вс говорятъ. Въ скоромъ времени будетъ такъ, что никто кром консула не будетъ пользоваться довріемъ.

— Да, консулъ не принимается въ разсчетъ. У него, небось, изобиліе по всмъ отраслямъ. У консула такъ: если ему не повезетъ въ одномъ дл, онъ наживаетъ на другомъ и наживаетъ съ избыткомъ. А къ тому же у него еще пароходы.

Сторожа плетутся по тротуару. Вдругъ они слышатъ стукъ почтовой кареты.

— Вотъ она опять куда-то детъ.

Они останавливаются, и акушерка прозжаетъ мимо нихъ.

— Посмотримъ, куда она детъ, — говоритъ Маркуссенъ.

— Да, я хотлъ именно теб это предложить, — отвчаетъ Тобизенъ.

— Она завернула налво отъ фонаря? Она детъ къ болоту, слдовательно, къ Олав Воллертзенъ.

— Развратница! Ола вела себя непристойно для замужней женщины. Какъ ты думаешь, что скажетъ на это Воллертзенъ?

— Молчи уже лучше!

— И она еще иметъ нахальство принимать акушерку.

— Я ничего больше не скажу. И Воллертзенъ, который вотъ уже два года, какъ ухалъ…

Акушерка хала къ Олав Воллертзенъ. На слдующее утро объ этомъ зналъ весь городъ. Теперь это не могло больше оставаться въ тайн. И хитрая Олава, которая была такъ ловка, держась въ сторон отъ людей!..

Но отецъ — кто былъ отецъ?

Да, Тоннесъ Глай не скрывалъ, что онъ былъ отцомъ — извините за выраженіе! И во всемъ город не было человка, который бы этому не удивлялся. Никто не могъ этого понять. Будь это по крайней мр по влеченію сердца, такъ какъ Олава была молода и красива. Но съ Тоннесъ Глаемъ! Это былъ одинъ развратъ!