— Так-то лучше…

Еще несколько минут, и окованные железом ворота отворились.

— Мы с вами, — кричали, потрясая луками, толпящиеся под арочным сводом люди в кожаных дублетах.

— Приятель, — Гарри нашел взглядом одного из собратьев по нищенскому цеху, — сообщи Федюне, что замок наш. Я пойду вперед — проверю, чтобы не было засады. Если все тихо, то жду его здесь.

Снизу донеслись радостные крики, среди которых возглас чуда оказался самым громким.

— Что такое? — обернулся Гарри.

— Дом погас, — ответили ему оттуда.

— Сам?

— Нет, из общинного колодца вырвалась струя воды и окатила дом с такой силой, что сбила пламя!

— Федюня… — с нежностью пробормотал военачальник.

Во дворе замка на коленях стояли семеро защитников, сложив перед собой луки, колчаны, короткие широкие мечи. За ними — крепко связанные люди совсем уже невоенного вида, с недвусмысленными следами рукоприкладства на лицах. Среди пленников особо выделялась пожилая костистая леди с лицом холодно-суровым и взглядом, поднятым к небу — должно быть, в поисках справедливости.

— Это старая госпожа, — пояснил Гарри командир лучников.

— Встаньте! — приказал Гарри. — Тем из вас, кто пожелает служить пресветлому Спасителю Федюне, я оставлю жизнь, верну оружие и назову братом. Ко всем же прочим я не буду знать пощады!

Защитники замка, вскочив с колен, радостно схватились за оставленное снаряжение.

— Вы уже видели могущество Федюни — знайте, что может он карать и миловать! Сейчас вы будете приведены к клятве, и горе тому, кто посмеет нарушить ее. Теперь ты. — Победитель не спеша подошел к пожилой леди. — Желаешь ли сохранить жизнь?

— Мерзкая тварь! — процедила тетка хозяина замка. — Я желаю сохранить жизнь до того светлого мига, когда смогу добраться до меча, секиры или другого оружия, чтобы раскроить твою разбойничью голову! А заодно и голову твоего Федьюни.

— У тебя не будет такой возможности. — Гарри положил руку на эфес меча.

— Нет, нет, остановись! — зазвенел в воротах мальчишеский голос.

Никотея обвела замковый двор недовольным взглядом. Стража на боевых галереях, заметив молодую хозяйку, радостно приветствовала ее — такую юную и такую очаровательную.

— Гринрой, — она повернулась к бывшему оруженосцу герцога Швабского, — скажи, отчего здесь при резиденциях даже герцогов и королей не принято разбивать сады?

— Это просто, ваша светлость. Мы, алеманны, народ суровый и воинственный, осады наших замков бывают столь же часто, сколь в других местах — празднества. Скажу больше — для многих это и есть празднества… Садовые деревья попросту не успевают вырасти, так что приходится довольствоваться огородами, ибо для осажденных овощи полезнее фруктов.

— Но сад — не только плоды. Это тень, красота и место отдохновения души.

— У нас полагают, что церковь — место отдохновения души.

Никотея недоуменно посмотрела на язвительную физиономию собеседника.

— И все же я велю разбить здесь сад. А если Господь будет милостив и Конрад увенчается императорской короной, то сады должны будут цвести по всех резиденциях!

— Вряд ли это понравится здешнему люду.

Глаза Никотеи вспыхнули.

— Это должно ему понравиться! Поскольку разбивать сады придется и ухаживать за ними тоже, что бы местные жители о том ни думали. А согласись, Йоган, куда приятнее делать то, что нравится, чем то, что не нравится.

— Очень верно подмечено, моя госпожа. — Рыцарь Надкушенного Яблока приподнял брови. — Должно быть, кони просто обожают плети, шпоры… Жаль, они ничего не могут рассказать о том.

— Ты что же, решил мне перечить? — Никотея подняла на собеседника удивленный взгляд.

— Вовсе нет, просто я загнал коня, спеша к вам с докладом, и теперь вот думаю, насколько счастлив был мой конек мчать без остановки несколько часов кряду.

Герцогиня внимательно посмотрела на Гринроя — далеко не всегда можно было понять, когда он серьезен, а когда откровенно морочит голову.

— Произошло что-то важное?

— В мире то и дело происходит что-то важное. Один только вопрос — для кого? Мой дядя — славный богослов и благочестивый слуга вашего высочества говорил: «Мир наш — лишь слезинка на щеке Господней».

— Гринрой, я сделала твоего родственника викарием архиепископа Кельнского и отправила его в Рим совсем не для того, чтобы он оттачивал свой ум в изящной словесности, хотя и поговаривают, что Папа Гонорий неравнодушен к поэтам и ораторам. Но будущему архиепископу следует помнить о своей далекой родине, а уж тем паче о тех, чью руку он держит. Если, конечно, желает достичь славы и успеха.